Настоящие люди

Настоящие люди

Скачать PDF
Скачать RTF
Скачать MOBI
Скачать FB2

Настоящие люди
Настоящие люди

От автора

          Далеко на Севере есть прекрасный и суровый край. Полуостров, похожий на кривой нож, источенный солеными водами двух океанов. Большую часть года землю здесь покрывает одеяло глубокого снега, а море сковывает прочный ледяной панцирь. Лишь поздней весной и кратким летом мерзлота отступает, и на поросших травой берегах появляются яркие цветы.

          Это — Чукотка. Прекрасная земля, населенная необычными людьми. Здесь буквально рождается день, потому что на границе между Чукоткой и Аляской расположен меридиан от которого отсчитывают начало суток.

          Моя повесть посвящена коренному населению Чукотки — малым народам Севера. Каждый день, каждый час их жизни — это жестокая, непримиримая борьба за выживание. Но именно в таких условиях ярче проявляются основополагающие человеческие качества: любовь, дружба и нерушимые узы родства, связывающие воедино семьи и племена. История этих народов насчитывает несколько тысячелетий, но их численность, обычаи и образ жизни почти не менялись до того момента, как на Чукотку пришли русские. Выпасая бесчисленные стада оленей, северяне совершают невероятные по продолжительности и сложности путешествия. Но, несмотря на огромные расстояния, отважные пастухи знают всех своих соседей и поддерживают между стойбищами тесную связь.

          Разумеется, что для произведения о жизни экзотического народа очень важным является историческая и этнографическая достоверность. Чтобы добиться необходимой правдоподобности я изучил труды С. П. Крашенникова, В. Г. Богораза, А. К. Нефедкина и других ученых, которые исследовали северо-восточную Азию. Разумеется, досконально воссоздать картину быта северян можно только прожив с ними много лет и на своем опыте прочувствовав все тонкости и особенности их ежедневных тягот. Мое произведение не является сугубо этнографическим и художественный вымысел в нем преобладает над познавательным материалом. Читателю, которого интересует именно историко-культурный аспект могу рекомендовать книги Тана-Богораза в которых, по словам самого автора, этнограф преобладает над художником.

          Главная сложность при работе над историческим произведением — это соблюдение баланса между достоверностью и увлекательностью. Если пренебречь историчностью в пользу простоты текста, то автора неизбежно упрекнут в том, что он не владеет материалом. Если автор предпочитает давать многочисленные примечания и ссылки — читатель справедливо заметит, что художественное произведение не должно быть похожим на справочник или энциклопедию.

          При работе над повестью я рассматривал различные варианты композиции, от максимально подробного до предельно упрощенного. В итоге я решил поступить следующим образом: все названия, термины и редко употребляемые в повседневной жизни слова были собраны в краткий «Чукотский словарь». Я рекомендую читателю ознакомиться с ним перед прочтением повести и обращаться к нему по мере необходимости.

          Я надеюсь, что моя повесть откроет перед читателем удивительный мир, где время будто остановилось, где рядом с людьми по бескрайней тундре странствуют злые и добрые духи, где в небе танцуют огни северного сияния, а ночь может длиться несколько месяцев.

          Это мир Севера, мир настоящих людей.

 

Глава 1

          Зима закончилась. Короткие дни и холодные длинные ночи отступили перед весенним теплом. Поначалу казалось, что это просто кратковременная смена погоды и скоро холода вернутся, уничтожив едва пробившиеся ростки жизни. Но оттепель не прекращалась, сковывающий пролив лед треснул и раскололся. Волны и ветер разбросали белые осколки по морскому простору, и они начали свое первое и последнее плавание на юг. Будто в насмешку над недавними морозами море наполнилось жизнью. Самые крупные из дрейфующих льдин потемнели от собравшихся на них моржей, а два острова, расположенные в центре пролива, заселили колонии птиц.

          Восемнадцать тысяч лет назад, когда землю укрывал прочный щит ледников, на этом месте произошло извержение подземных вулканов. Лава прожгла ледяной покров и затвердела, образовав две высокие скалы с плоскими вершинами. Так появились острова Инетлин и Имегелин. Темными пятнами они выгнулись над волнующимся морем, как спины огромных китов. Легенды местных жителей, впрочем, гласили о том, что сначала это был один остров, но люди по неосторожности прогневили морских богов, и те в наказание заставили воду подняться и поглотить селение святотатцев, отделив при этом одну вершину от другой. Как бы то ни было, острова находились точно посреди пролива и будто самой природой были созданы как место для встреч двух живущих по разные берега народов.

          Одинокая байдара приближалась к островам с запада. Волны легко подбрасывали лодку, но экипаж из двух человек правил хрупким суденышком умело и храбро. Мужчина богатырского телосложения сидел на веслах, а худощавый, проворный юноша стоял на носу и следил, чтобы байдару не повредили скрытые под волнами обломки льдин. Оба мореплавателя были коренными северянами, с черными, как уголь, густыми волосами и загрубевшими на соленом ветру лицами. Юношу звали Элгар, что на языке северян значило «полярная лисица», гребца — Умкой, «белым медведем». 

          Они принадлежали к гордому народу луораветлан, что на их языке означало «настоящие люди», они презирали соседние племена и ходили на них войной при первой возможности. За века жизни на севере луораветлан разделились на оленеводов и жителей побережья. Эти две ветви некогда единого рода помнили о своем родстве, но с каждым десятилетием разница в их образе жизни и обычаях углублялась. Умка и Элгар были морянами, они не выпасали в тундре многочисленные стада оленей, а жили за счет рыбной ловли, охоты на моржей и тюленей. Как и все жители побережья, они зависели и от морской торговли.  

          Обычно зимой пролив замерзал настолько, что мог выдержать груженые сани, и торговцы передвигались на собачьих упряжках. Но нынешняя весна выдалась ранней и очень теплой. Сейчас, хотя стояла только середина месяца таяния льдов, море уже успело освободиться от белого панциря. Конечно, путешествовать среди льдин было опасно, но сегодня погода благоприятствовала мореходам — они благополучно добрались до отдаленных островов…

          Невдалеке от байдары из непроглядно-черной бездны вынырнул кит: его громадный хвост ударил по воде, обдав людей брызгами. Элгар отпрянул и выронил копье, древком которого отталкивал льдины. Умка недовольно посмотрел на него, продолжая налегать на весла. Старый морянин будто решил подтвердить свое право называться медведем. Он и впрямь был похож на белого гиганта: могучие мышцы вздымались под облегающей кухлянкой из оленьей кожи. Его грубое и некрасивое лицо напоминало обветренную скалу. Вокруг глаз и губ залегли глубокие впадины, лоб избороздили трещины морщин, а всю левую половину лица — от края носа до уха — пересекал старый шрам.

          Умка гордился этим шрамом и натертым до блеска кольцом, которое носил в ухе. Шрам оставила пуля, а кольцо Умка вытащил из кольчуги Якунина — вождя таньгу, воинственных пришельцев с запада, именем которого оленеводы пугали детей. Старик верил, что к этому кольцу накрепко привязалась и его, Умки, удача, и темная сила иноземца-душегуба.

          Темные вершины были уже совсем рядом. Целью путешественников был Имегелин — больший из двух братьев-островов. Сейчас его блестящим венчиком ропак окружала корка прочного льда, и пристать к берегу можно было лишь в нескольких местах, где темная вода соприкасалась со склоном, усеянным крупными серыми валунами. Байдара обогнула остров и приблизилась к его северной оконечности. Берег был здесь более пологим, и кое-где можно было подобраться к нему без опасности распороть мягкое кожаное днище байдары. По мере того как приближалась каменная громада, Элгара все сильнее охватывало неприятное чувство, как будто кто-то за ними наблюдает. Юноша пристально всматривался в темные склоны, пока, наконец, не различил одинокую фигуру, затаившуюся среди громадных валунов. Элгар указал Умке на наблюдателя. Старик прищурился и кивнул.

          Когда байдара подошла достаточно близко, Элгар подхватил лук, перекинул через плечо лямку колчана и выпрыгнул за борт. Ноги будто обхватили тяжелые холодные обручи. Он не боялся, что промокнут сшитые из дымлины сапоги, но оставаться в ледяной воде было неприятно. Человек, наблюдавший за их прибытием, исчез, было слышно только шуршание потревоженной гальки. Ловко прыгая по скользким камням, Элгар выбрался из воды и устремился вверх по склону. Умка, держа в руках копье с железным наконечником, неторопливо последовал за воспитанником.

          Мужчинам потребовался почти час, чтобы осилить подъем. Взобравшись на каменную площадку на вершине Имегелина, Элгар огляделся. Человек, наблюдавший за их прибытием, спускался по противоположному склону. С такого расстояния Элгар без труда мог поразить его, но это не был задумавший недоброе воин. Черная фигурка — маленькая, быстро удаляющаяся — была ребенком или женщиной.

          — Один из местных… — Умка покраснел, но не запыхался. Он все еще был очень силен и вынослив, хотя и с трудом поспевал за проворным молодым воспитанником. Подъем утомил старика, но он не желал показывать слабость.

          — Стрелять?

          — Не нужно. Они плохо живут, всего боятся…

          Юноша проводил беглеца взглядом и продолжил осматриваться. Большой остров был практически лишен растительности, прошлогодняя трава и мох кое-где пробивались сквозь подтаявший снег, но по большей части Имегелин состоял из серого камня. С вершины хорошо просматривался соседний меньший остров, Инетлин. На его берегу Элгар разглядел следы местных жителей: свернутые яранги, наспех потушенные костры и другие отметины, которые неизбежно оставлял человек. Наметанным глазом юноша определил, что в селении живет не меньше пяти семей. По-видимому, они спрятались, когда увидели приближающуюся байдару.

          — Здесь живут инук? — спросил Элгар.

          — Сыроеды? — переспросил Умка. — Да, они с ними одного корня, но островитяне отличаются от жителей побережья также сильно, как мы — от оленеводов. Мы зовем их большеротыми.

          Юноша повернулся к морю. Имегелин возвышался над беспокойной черной водой, будто поддерживаемый белым поплавком окружающего его льда. С вершины острова Элгар видел море, перекатывающееся темными разводами волн. В небе парили низкие серые облака и редкие птицы, отважившиеся взлететь в такой ветер. С запада, покачиваясь на волнах, приближались большие лодки торговцев. Несмотря на поднятые паруса, они шли гораздо медленнее проворного суденышка, на котором плавали Умка и Элгар.

          — Когда-то большеротые были сильным племенем, — Умка присел на землю. — Они даже воевали с другими островитянами и людьми моего рода, но частые стычки ослабили их…

Элгар двинулся вдоль склона, он увидел несколько каяков у противоположного берега, вокруг которых суетились люди.

          — Что ты видишь, малыш? — щурясь, спросил подошедший Умка.

          — Это инук, — ответил Элгар. — Но здесь только легкие каяки. На них нельзя перевезти большой груз…

          — Сколько?

          Элгар насчитал пятнадцать каяков и две небольшие рыбацкие байдары.

          — Много… — прогудел Умка. — Не припомню, чтобы раньше сыроеды собирали такую толпу.

          Старик упрямо называл инук — обитателей соседних берегов — сыроедами. Он рассказывал, что так их прозвали восточные соседи. В молодости Умка был отчаянным путешественником и видел места, где до него не ступала нога настоящего человека. Славу бродяги-Умки затмевала только его же слава Умки-воина.

          — Будем сражаться? — спокойно спросил Элгар.

          Старый медведь одобрительно посмотрел на воспитанника. Стройный и ловкий, Элгар не обладал и толикой физической силы, данной от рождения Умке, но был необычайно умен и проворен. Юноша никогда не избегал боя, но и не выказывал неразумной поспешности, когда дело шло к кровопролитию. Умка объяснял это врожденной осторожностью, но он ошибался. Элгара возбуждал вид крови. Еще в детстве он заметил за собой это качество и прилагал все силы, чтобы контролировать свою жажду. Даже в суровых северных краях такая излишняя, противоестественная кровожадность осуждалась и считалась проклятьем, наложенным злыми духами.

          — Может, и будем, — старик хлопнул юношу по плечу. — Но мы пришли для обмена, а не для драки. Идем, нужно встретить остальных…

          Торговцы-луораветлан уже подошли к берегу. Они вывели свои неповоротливые суда на мелководье и теперь переносили на сушу тюки с товарами. Некоторые мужчины были одеты легко, по-летнему, другие, пришедшие из далекой тундры, все еще носили глухие зимние одежды и сапоги-торбаса, подбитые мехом.

          — Говоришь, инук привели много воинов? — мужчина по имени Омрын, предводитель торговцев, был взволнован. Он беспокойно теребил завязки шапки из собачьей шерсти, которую носил поверх чепца с меховыми наушниками. От морских брызг этот массивный головной убор отяжелел и грязным комом валился ему на глаза. Омрын без конца поправлял его и поглядывал на Умку, который помогал разгружать баркасы.

          Таких торговцев, как Омрын, жители побережья называли «кавралинами» — вечными странниками. Он путешествовал от самого мыса Пок’ыткын до берегов полноводной Экулумен и торговал со всеми народами и племенами, живущими на этих обширных землях. Его хорошо знали и моряне, и оленеводы, и даже коряки и островитяне-инук. Хорошо знали и одинаково недолюбливали за скупость, пронырливость и незаменимость, ведь всем нужна была его помощь, чтобы договориться с соседями. Еще одной причиной для такого отношения к Омрыну было его темное прошлое. Кавралина изгнали из рода. Это было самое тяжелое наказание для луораветлан, такой приговор означал медленную голодную смерть в тундре. Но Омрын выжил, сумел завязать отношения с соседями и стал странствующим торговцем. Спустя много лет после своего изгнания он даже возобновил общение с отказавшимися от него родственниками.

          — Они не отважатся напасть, — предположил Элгар. — Боятся, что мы нападем первыми — вот и привели с собой больше людей.

          Кавралин бубнил о том, что нужно было позвать еще воинов. Его считали трусом, потому что торговец предпочитал избегать поединков.

          — Если они готовятся напасть — стоит ли выгружать наши товары? — с сомнением спросил Омрын у подошедшего Умки.

          — Нападут — будем защищаться, — хмуро отозвался старик. — Не годится нам нарушать свое слово, даже если они свое нарушат.

          Омрын нахмурился, но промолчал. Торговец боялся засады, но спорить не стал. Он вспомнил ясный день поздней зимой, когда пришел к Умке со своим предложением…

***

          Нежданные гости приехали на собачьих упряжках по припорошенному снегом твердому прибрежному льду, протянувшемуся вдоль неровной гряды торосов. Найти Умку можно было, двигаясь от мыса Пок’ыткын на север по морскому берегу не меньше пяти дней. Люди не заходили сюда случайно. Старик не соблюдал старое правило, согласно которому жилье соседей должно находиться не дальше, чем на расстоянии видимого дыма, и в округе негде было накормить или поменять оленей. К тому же эти края пользовались у морян дурной славой. Молва гласила, что над ними довлеет проклятье.

          Много лет назад здесь находилось стойбище, в котором жил многочисленный род. Море было богато рыбой, на суше в изобилии водились звери, а птиц было столько, что их стаи закрывали солнце, и днем становилось темно, почти как ночью. Люди этого богатого рода забыли времена нужды и уверились, что их сети и силки наполняются добычей без помощи высших сил. Они перестали приносить жертвы богам и не боялись злых духов-кэле. Гордыня довела этих людей до того, что они перестали даже чтить предков и лишились своей последней защиты.

          Однажды зимой по стойбищу проехали на костяных санях кэле и принесли с собой мор. Люди начали болеть и умирать, а те, кому хватало сил для охоты или рыбалки возвращались с пустыми руками. Соседи отказались принимать жертв проклятия, и весь род вымер. Богатое стойбище пришло в запустение, и зимний ветер занес его снегом. Элгар знал, что это правдивая история, потому что однажды при устройстве временного лагеря наткнулся на полусгнившие остовы яранг.

          Люди появлялись в этих краях только с одной целью: для встречи с Умкой-бродягой. Элгар помнил три таких визита. Первый раз, когда он был еще совсем маленьким, к старику приехали родичи. Они сообщили важные новости и попросили его вернуться. Умка отказался. Во второй раз отряд молодых воинов искал себе опытного предводителя для набега на соседей.       Тогда был голодный год, и запасов не хватало до лета, поэтому Умка согласился. В третий раз в одинокий валкаран пожаловали родичи тех, на кого отряд Умки совершил нападение. В память об этих незваных гостях у Элгара на груди остался длинный бугристый шрам, а старик едва не лишился глаза, когда его ранили в лицо. Они уцелели, оставили на снегу восемь исколотых тел и продолжили жить своей замкнутой, размеренной жизнью.

          До сегодняшнего дня никто больше не беспокоил отшельников: возможно, их надежно защищала слава проклятого стойбища, а может быть у убитых просто не осталось родственников…

          — Ты недавно никого не убил? — спросил Умка, наблюдая за быстро приближающимися санями.

          — Нет.

          — Хорошо, — Умка улыбнулся. — Приготовь лук и стрелы.

          Пока Элгар ходил в валкаран за оружием, три упряжки приблизились настолько, что стало возможно рассмотреть ездоков. Каюры умело правили санями, погоняя собак звенящими палками-остолами. У каждого за спиной, на сидениях из белых медвежьих шкур, устроилось еще по одному человеку. Упряжки остановились за двадцать шагов до валкарана, пришельцы спешились, успокоили лающих собак и пешком направились к жилищу.

          — Пришли, — окликнул их Умка. — С миром или воевать?

          — С миром! — сказал мужчина, показывая пустые руки. —  Умка, ты?

          — Я, — великан рассмеялся. — Ослеп, что ли?

          — Место здесь дурное, — пояснил пришелец, — а вдруг кэле нас морочат? Скажи своему человеку, чтобы лук опустил.

          — Убери лук и принеси лучше колотушки, — приказал Умка.

          — Ты знаешь этих людей? — Элгар не удержался от вопроса.

          — Знаю, — буркнул старый медведь. — Одного из них знаю.      

          По сравнению с великаном Умкой все мужчины казались низкорослыми, но один из гостей ростом был не выше ребенка, к тому же до того худощавым, что одежда болталась на нем, как на пугале. У странного человечка была слишком большая голова, покрытая редкими спутанными волосами. Но самым запоминающимся в его необычной внешности были глаза: большие, как у оленя.

          — Твой воспитанник? — спросил коротышка.

          — Его зовут Элгар, — ответил старик. — Ну, проходите в валкаран, там поговорим.

          Все гости тщательно выбили деревянными колотушками снег с одежды. Элгар раздул огонь, и хозяева вместе с гостями уселись вокруг очага. Валкаран, как моряне называли свои землянки, сильно отличался от яранг оленеводов и был очень просторным для двух человек. Каркас хижины, изготовленный из плавуна и крупных китовых костей, почти наполовину уходил под землю. Конусообразный купол, покрытый оленьими шкурами, был засыпан землей и мхом, от чего он казался больше, чем был на самом деле. В центре жилища находился аккуратный, уютный очаг, обложенный тщательно подобранными по форме и размеру черными камнями.

          Удобно устроившись и отведав предложенное угощение, гости представились и объяснили цель своего визита. Коротышку, которого знал Умка, звали Омрын. Вместе с ним проделали долгое путешествие двое морян из селения Улык, что на мысе Пок’ыткын. Первого звали Кляу, он был рыбаком и мореплавателем, второй, Рыргин, оказался избранным предводителем жителей Улык. Элгар не слишком разбирался в том, как ведутся дела во внешнем мире, но даже он понял, что вождь не отправился бы в долгое и опасное путешествие без крайней нужды.

          — Весна в этом году будет очень теплой, — начал Омрын. — Лед трескается, на санях по нему не проехать.

          — Знаем, — грубо буркнул Умка, — на берегу живем.

          Старик говорил с коротышкой с большой неохотой, поэтому слово решил взять широкоплечий вождь.

          — Наше селение торгует с племенем инук, — сказал Рыргин. — Для этого мы каждый год встречаемся на острове Имегелин.

          — Что меняете? — заинтересовался старик.

          — Мы привозим оленьи шкуры, — морянин кивнул в сторону кавралина. — Их Омрын добывает у чавчу. Они нам — одежду, посуду, другие товары.

          — Одежду? — переспросил Умку. — Брони? Панцири из кожи или кости?

          Луораветлан, будь то оленеводы или моряне, пренебрегали женской работой и часто не умели себя вооружить, но при этом не видели ничего постыдного в том, чтобы приобрести необходимые воинские принадлежности у соседей: инук или коряков. Такая торговля стала особенно важной после того, как пришельцы с запада запретили продавать оленеводам предметы из железа.

          — И броню тоже, — сказал Омрын.

          — Так вот, в этом году торговля должна непременно состояться, — продолжил вождь Рыргин. — Мы условились, что выше счета шкур привезем и заберем столько товаров, сколько сможем увезти. Нельзя, чтобы обмен сорвался. В большом убытке тогда окажемся и мы, и инук, конец торговле будет.

          Умка сразу сообразил, в чем заключалась проблема. Первоначально обмен предполагалось осуществить на санях, но неожиданное тепло спутало планы кавралина. Лед растаял, и условленные для встречи острова стали недостижимы для саней.

          — На Инетлине живет племя большеротых, — напомнил старик, — сделали бы их своими посредниками.

          — Раньше так и делали, но большеротые стали ненадежны, — Омрын покачал головой. — Инук на них не раз нападали, могут просто наши товары отобрать и не оставить оговоренную плату.

          Умка беспокойно поерзал на месте. Он по-прежнему не понимал, зачем торговец и моряне из Улык беспокоят его разговорами о своих трудностях.

          — Мы вот что придумали: когда лед начнет сходить — переправимся на лодках на Имегелин и там сами с инук произведем обмен.

          — Ничего у вас не выйдет, — отрезал Умка, — зря байдары испортите или совсем утонете.

          — У нас лучшие на побережье мореходы, — похвастал Кляу. — И не в такой ледоход в плавание ходили и ни одной лодки не потеряли!

          — Ну а мы-то вам зачем? — напрямик спросил Умка.

          — Расскажешь ему, Омрын? — осторожно спросил вождь.

          Умка нахмурился. На севере не принято было вести долгие и бессмысленные разговоры из чистой учтивости или тем более утаивать что-то от собеседника. Еще большее раздражение у старика вызывала почтительность, с которой моряне обращались к кавралину. Между Умкой и Омрыном существовала давняя неприязнь, которая временами едва не перерастала в открытую вражду.

          Элгар напрягся, увидев помрачневшее лицо старика. Как и большинство луораветлан, Умка был вспыльчивым и легко раздражимым. Несмотря на нерушимые законы северного гостеприимства, не раз между настоящими людьми по нелепому поводу вспыхивали ссоры, последствием которых была кровная вражда или даже война. Не раз из-за неосторожно брошенного слова мужчины хватались за оружие или убивали обидчиков голыми руками. Умка мог переломить Омрына как сухую щепку. Торговец понимал это и был осторожен.

          — Замолчи, Рыргин, — сказал коротышка. — Послушай, Умка. Говорят, что у инук, живущих на другом берегу пролива, появился новый предводитель. Непобедимый воин и прирожденный вождь.

          — Повезло им, — хмуро бросил старый медведь. Он, наконец, начал понимать, что привело этих людей в его одинокий валкаран.

          — Говорят, он убил старого вождя, — энергично размахивая руками, заголосил Рыргин. — Говорят, разбил в бою тех, кто обижал инук и собрал вокруг себя несметное войско!

          — Почему тогда я про него ничего не слышал? — спросил Умка.

          — Ты же для обмена к оленеводам ходишь, так?

          — Так.

          — Им до наших новостей дела нет, — Кляу махнул рукой. — У моря мало моховиков и негде выпасать стада, поэтому чавчу не знают, что происходит в наших краях. Они торгуют с инук, это верно, но только через кавралинов, а те через нас.

          — Лучше бы им поинтересоваться, — добавил Омрын. — Если торговля остановится, оружие и брони брать будет неоткуда. Придется чавчу или самим учиться их делать, или выменивать у коряков. А зачем корякам оленьи шкуры? У них своих оленей бесчисленные стада.

          Все сидящие у очага мужчины замолчали, раздумывая над тем, какую важную роль в их жизни занимали острова и происходящая на них торговля.

          — Мы пришли, чтобы просить тебя о помощи, — признался Рыргин. — Омрын меня отговаривал, считает, что ты не согласишься. Но я решил, что нужно попробовать. Кто еще прославился как непревзойденный воин? Кто убил Якунина? Все знают про Умку-великана.

          — В Якунина с десяток стрел попало, прежде чем я его копьем прикончил, — нехотя сказал старик.

          — Все равно, одного твоего присутствия хватит, чтобы испугать инук, — настаивал на своем Рыргин.      

          Умка не спешил соглашаться. Он понимал, что гости многое недоговаривают. В былые времена вражда между племенами не была редкостью, но торговля на время войны прекращалась. Моряне из Улык опасались нового вождя инук, но при этом искали возможности произвести обмен. Предстоящая встреча была для них настолько важна, что они готовы были пойти на немалый риск. Умка не боялся смерти, но ему претила мысль о том, что его могут использовать.

          «Если я вступаю в бой, то по своей воле сам выбираю противника, — подумал он. — Элгар, скорее всего, попросит принять это соблазнительное предложение. Молодость слепа, когда дело касается войны и любви».

          К его удивлению Элгар не торопился вступать в разговор. Он сидел неподвижно, скрестив ноги и положив руки на колени. Хотя младшим не годилось перебивать вождей и старейшин, но юноша был уж слишком вежлив. Другой проявил бы интерес, а Элгар сохранял ледяное спокойствие. Умка задумался о том, как он плохо понимает приемного сына.

          «Вдвоем мы легко можем справиться с тобой и твоими морянами, Омрын, — подумал Умка, — убьем вас и утопим в оттаявшем море. Укрепим недобрую славу здешних мест и обезопасим себя от возможных неприятностей. Из твоих предложений, кавралин, все равно никогда ничего путного не выходило. Закон гостеприимства? Как он помог мне, как он в прошлом помог моей семье?..»

          С другой стороны, потеряв Омрына, он порвет последнюю нить, связующую его с внешним миром. Кавралин добывал необходимые товары, доставлял новости и служил посредником между многочисленными селениями и кочевьями.

          — Значит, довольно будет мне с вами пойти, чтобы напугать сыроедов? — переспросил Умка.

          Кляу и Рыргин энергично закивали, и начали перебивать друг друга, нахваливая хозяина. Но оговорка в речи Умки не укрылась от Омрына. Торговец мысленно проклял старого медведя. С большой неохотой кавралин согласился искать помощь Умки. У него и Рыргина был долгий и бесплодный спор об этом. Омрын был уверен, что опасность преувеличена, и нет никакой нужды брать с собой «непобедимого воина».

          — Ты сам слышал, какие новости принес Тиркыет, — напомнил ему Рыргин.

          Он имел в виду необычайное событие, случившееся зимой. Мужчина по имени Тиркыет, которого все считали утонувшим во время рыбалки, неожиданно вернулся домой. Он рассказал, как его взяли в плен инук и как он провел у них всю зиму, выполняя унизительную женскую работу. Ему удалось сбежать и по льду, соединяющему берега пролива, вернуться домой. Именно из рассказа Тиркыета жители Улык узнали про нового грозного вождя соседей.

          — Тиркыет лжет, — твердо сказал Омрын. — Оправдывается, чтобы не показаться трусом. Я не раз бывал в гостях у племени, о котором он говорит. Не было у них сильных воинов и неоткуда было взяться.

          Но спорить было бесполезно. Рыргин твердо решил заполучить в свой отряд Умку и не желал слушать возражения.

          — Что мы получим взамен за нашу помощь? — спросил Умка.

          — Столько товаров, сколько смогут увезти двое саней, — сказал Омрын.

          Это было очень щедрое предложение, и вежливое к тому же. Омрын мог воспользоваться своим преимуществом и предложить одну десятую или одну восьмую часть от всего товара. В таких сделках кавралины всегда были в выигрыше, потому что только они могли произвести необходимый расчет.

          — Мы сами выберем себе товары, — добавил старик.

          — Согласен, — быстро сказал торговец.

          Умка едва не выругался — кавралин слишком легко согласился на все его условия. Он ожидал, что его наглое предложение будет отвергнуто, и завяжется жаркий спор, во время которого он сможет получить больше необходимых сведений.

          Рыргин и Кляу радостными возгласами выразили свое одобрение. Остаток дня они провели, обсуждая детали путешествия и обмениваясь другими новостями. Гости уехали следующим утром, взяв с Умки обещание прибыть в селение Улык, едва треснет лед.

***

          Элгар не ошибся, когда сказал, что инук на остров прибыло намного больше, чем нужно для торговли. Они появились почти сразу после того, как люди Омрына выгрузили на берег все товары. Инук было не меньше двух десятков. Все вооружены костяными ножами и копьями, и одеты для боя: в прочные панцири из китового уса и моржовых шкур. Одного взгляда на эту толпу было достаточно, чтобы понять — честного обмена не будет.

          — Что будем делать? — спросил Омрын.

          — Я не вижу у них луков, — заметил Элгар. — Мы можем отплыть от берега и попробовать расстрелять их…

          — Помолчи, — буркнул Умка. — Я хочу посмотреть вблизи на их нового вождя.

          Никто не стал ему перечить. Для Умки страх был незнаком. Он родился и вырос в годы войны, когда северяне при опасности говорили: «только раз умираем!» и предпочитали гибель в бою или самоубийство позору и мукам плена. Элгар тоже не боялся смерти. Сейчас он пытался вызвать в себе страх или ярость, но внутри была лишь темная, изголодавшаяся по крови пустота. Спокойствие и уверенность старика невольно передались другим мужчинам, и они дождались, пока вооруженные пришельцы приблизятся.

          Иноплеменники остановились в десяти шагах от луораветлан. Две группы мужчин пристально и недружелюбно разглядывали друг друга, не решаясь пересечь разделяющую их невидимую черту.

          — Ты говорил, что будешь вести переговоры, — напомнил Умка, обращаясь к Омрыну.

          Кавралин с явной неохотой сделал несколько шагов навстречу инук, намереваясь поприветствовать их. Но те внезапно начали кричать, бить копьями о землю и швырять в торговца камнями, отгоняя его, как собаку. Прикрывая лицо руками Омрын, попятился, споткнулся и упал под дружный смех инук. Умка вышел вперед, другие луораветлан двинулись за ним. Омрын оказался в безопасности за спинами товарищей. Коротышка тяжело дышал и прижимал руку к рассеченной щеке. Многие смотрели на него с откровенным презрением и перешептывались, обсуждая слабость своего предводителя.

          При виде крови, проступившей между грязными пальцами кавралина, сердце Элгара тяжело забилось, а заполнившая его ледяная пустота шевельнулась в надежде на то, что ее голод будет утолен. Юноша заставил себя отвести взгляд от торговца и сосредоточиться на врагах.

          — Расступитесь, не портите забаву! — наперебой кричали инук. — Верните карлика, пусть еще попляшет!

          — Неужто мы так вас напугали? — усмехнулся Умка и обвел шумящую толпу равнодушным взглядом.

          — Замолчи, собака! — крикнул тощий мужчина. — Сам от страха дрожишь!

          Старик быстро нагнулся за острым камнем, размахнулся и метнул его. Удар был такой силы, что наглец только охнул, схватился за ушибленную грудь и упал, даже не пытаясь подняться. Насмешки и крики тотчас прекратились.

          Инук расступились, пропуская стройного, высокого воина. Увидев его, Элгар нахмурился и невольно потянулся к колчану. Незнакомец был очень молод и хорош собой. У него была белая как снег кожа, густые волосы и пронзительные темные глаза. Но куда больше, чем приметная внешность юноши, Элгара поразил багровый ореол нечеловеческой силы, исходящей от его фигуры. Элгар даже поначалу решил, что перед ним кэля, потому, что раньше ни разу не видел, чтобы человек из плоти мог быть вместилищем для такой силы.

          Умка перехватил копье двумя руками и шагнул навстречу врагам, но его остановил Омрын.

          — Я буду говорить, — напомнил кавралин.

          Хотя его лицо было перемазано кровью, Омрын твердо держался на ногах. Юноша-инук не стал дожидаться и заговорил первым:

          — Пришли на торг, чавчу?

          — Мы не чавчу, — сказал Омрын. — Вы меня знаете, я Омрын, кавралин. А люди, которых я привел не оленеводы, они приморские жители — вам вреда не делали…

          — Все, кто живет по ту сторону пролива — чавчу, — перебил его молодой красавец.

          — Уже много лет ваш род ведет здесь обмен, — напомнил Омрын. — Наши предки условились встречаться каждую весну. Вы про этот уговор знаете, раз ждете нас.

          — Все чавчу наши враги, — сказал инук.

          — По какому праву щенок в разговор старших лезет? — громко спросил Умка.

          Копье в руках дерзкого юноши задрожало. Элгар натянул тетиву. Костяной наконечник уставился в красивое лицо, искаженное гневом. Элгар не боялся промахнуться — пылающий багровым огнем силуэт был прекрасной мишенью. Инук заволновались, пришедшие с Омрыном люди забарабанили древками копий об землю. Умка не упустил возможности воспользоваться замешательством:

          — Анурят, Оки! — окликнул он стоящих в соседней толпе мужчин. — Я ведь вас знаю! Что за представление? Мы пришли для обмена, а не убийства. Усмирите своего дурачка, и займемся делом.

          — У нас теперь новый вождь, — глядя себе под ноги, ответил Анурят. — Передайте это своим старейшинам.

          — Ты про этого щенка? — фыркнул седовласый гигант. — Умом тронулись?

          — Никому не одолеть его в поединке, — не поднимая глаз, продолжил инук.

          — В моей силе скоро убедитесь, — хвастливо заявил юноша, — летом мы придем к вам, готовьтесь!

          — Умка, вызови его на поединок, — зашептал Омрын. — Если мы убьем его сейчас, остальные разбегутся.

          Умка был силачом и опытным бойцом — никто не стремился добровольно скрестить с ним копья. Но Элгар с пугающей отчетливостью осознал, что этот юнец сильнее. Все ожидали поединка, но старый медведь промолчал. Он неподвижно стоял, опираясь двумя руками на длинное копье, и сверлил молодого вождя взглядом. Тот тоже не двигался. Между ними шла молчаливая невидимая борьба. Наконец, молодой инук отвел глаза. Умка усмехнулся.

          — Ну что, вызовешь его? — нетерпеливо повторил кавралин.

          — Первым не вызову, — сказал старик.

          Смысл его слов дошел до врагов, их вождь презрительно улыбнулся.

          — Заберите все, что они привезли, — приказал он своим людям.

          Несколько инук направились к мешкам. Умка не шевельнулся. Молчали и моряне, сжимая в руках копья и ножи. Они ждали сигнала, но великан равнодушно смотрел на покрытое белыми льдинами и бурунами волн море. Изуродованное шрамом лицо не исказила злоба или ярость. Он не собирался драться.

          Не будь у врагов молодого вождя — Элгар не сомневался бы в исходе боя. Но этот юноша был очень силен. Не грубой силой мышц и воинского искусства, как Умка. Не умением читать слова в ветре и понимать язык зверей, как Элгар. Силу давал ему огонь, горящий в его груди. Элгар не мог понять источника этого огня и не мог определить, злое то было пламя или благое. Очевидно, Умка тоже сумел почувствовать опасность, исходящую от такого противника.

          Когда инук удалились, Рыргин набрался храбрости:

          — В чем дело?! — закричал он на Умку. — Разве не ты хвалился, что никто не одолеет твое копье?!

          Умка резко повернулся, заставив мужчину пугливо отпрянуть.

          — Не я хвалился, — медленно проворчал старик. — Другие хвалились, да вот только у них уже не спросишь.

          Он мог бы начать перечислять имена всех силачей и отважных воинов, которых одолел в поединке, но это бы заняло слишком много времени, а Умка не терпел пустой болтовни.

          — Мы свое слово сдержали, — сказал старик.

          — Он не обещал тебе сражаться с их вождем, — напомнил Омрын. — Он сказал: «довольно мне будет с вами пойти, чтобы напугать сыроедов». В следующий раз не будешь меня перебивать, будешь слушать, что я говорю.

          Вождь морян из Улык растерялся, а Элгар, воспользовавшись его замешательством, быстро добавил:

          — Мы условленной платы теперь тоже не получим.

          — Значит, бежим от боя?! — воскликнул Рыргин.

          — Если меня зарубят во сне — это будет бой? — ухмыльнулся Элгар. — Если меня заколют копьем в спину — это будет бой? Если женщина подмешает в мою еду отраву?.. 

          Луораветлан, еще недавно униженные и угрюмые, захохотали. Их позабавила стычка Умки и Рыргина, а слова Элгара выражали их настроение, ведь никто из них не стремился ввязываться в неравное сражение…

          — Малыш верно говорит, — великан охотно принял помощь. — Мы будем сражаться, когда придет время для боя. Сыроеды сами зазвали в свой дом беду, обманув нас.

          Умка говорил гордо и уверенно, но от Элгара не укрылась усталость, с которой его наставник смотрел на море. Когда повеселевшие луораветлан ушли, юноша подошел к старому медведю и шепотом спросил:

          — Почему ты не согласился на поединок?

          — Мальчишка-сыроед схитрил, — нехотя ответил Умка, — если бы я его победил, мы бы ничего не добились. Они все равно не привезли для обмена оружия и брони. Если бы я проиграл, он стал бы для своих людей героем. Так все лучше вышло: сыроеды всем показали, что они худого и подлого рода. Пусть радуются, пока могут.

          — Будем мстить?

          — Мстить? Нет, малыш, ведь они не убили никого из нас, — глаза старика загорелись недобрым огнем. — То, что произошло здесь, называется по-другому…

          — Война, — прошептал Элгар.

 

Глава 2

          Прошел месяц со дня стычки на острове Имегелин. Севернее пролива, там, где стоял одинокий валкаран Умки, землю все еще сковывало последнее дыхание умирающей зимы. Корка льда крепко держала побережье, и байдары, прикрытые шкурами, бессильно лежали далеко от воды.

          Омрын отправился к оленеводам, чтобы рассказать о дерзости инук, моряне же вернулись в Улык — собраться с силами и обсудить план возмездия. Обманутые торговцы и проводники сошлись на том, что оставлять наглость соседей без ответа нельзя. Все помнили кровопролитные войны, которые велись между жителями противоположных берегов в прошлом. Столетия потребовались предкам Умки и Омрына, чтобы утвердить свое превосходство над соседями. С появлением у инук нового вождя соперничество могло возобновиться, а, по мнению Умки, луораветлан сейчас были к этому не готовы.

          «Сыроеды не знали Якунина, — веско заметил старик во время обсуждения возможной войны. — Много их расплодилось: на одного нашего пятеро наберется. Я против большого похода. Нужно решить спор одним точным ударом, чтобы враги уже не поднялись».

          Как ни странно, Омрын согласился с ним. Вместе старый воин и кавралин отговорили рвущегося в бой вождя Рыргина. Тот нехотя пообещал не торопиться созывать людей и дождаться решения оленеводов. Все стороны условились встретиться в начале месяца воды, когда снег подтает, и стада оленей смогут отыскать в тундре пропитание. Местом сбора должно было послужить одно из небольших стойбищ, которых немало было разбросано между мысом Пок’ыткын и валкараном Умки.

          Перед тем, как покинуть свое жилище и отправиться на общий сбор, Умка и Элгар условились разделиться и обойти побережье. Умка хотел убедиться в том, что рядом с ними не появилось чужаков. Старик за свою долгую и насыщенную жизнь успел собрать немалые богатства, и не раз выказывал опасения, что они могут привлечь искателей легкой наживы. Элгар обрадовался отсрочке и возможности несколько дней побыть одному.      Он любил одиночество. Любил сам снаряжать в дорогу нарты и запрягать в них собак. В одиночку выслеживать дичь и выходить в море, забрасывать сети… Вот уже десять лет прошло с того дня, когда Умка в последний раз помог воспитаннику натянуть лук и привязать к упряжке тушу убитого зверя. Старик говорил, что настоящий человек должен уметь самостоятельно преодолевать трудности, Элгар чувствовал — Умка не хотел быть возле него. Никто не хотел.

          Элгар понимал: сколько бы трудностей он ни вынес, ему никогда не удастся занять место в натопленном уютном пологе, рядом с многочисленной, дружной семьей. Не будет дома и семьи, не будет жены и веселой толпы шумных ребятишек…

          Он всегда будет один на один с ветром, снегом и соленой водой. Со стаями бесчисленных птиц, их криками и шумом крыльев, заглушающих прибой. С моржами, оглашающими морской простор своим грустным гортанным пением. Со всем, что он чувствовал, что понимал. Со всем, что отделяло его от других людей.

          Никто никогда не гнал его, никто никогда не ругал его и не повышал голоса в его присутствии. Элгар не помнил бранных слов, обращенных к нему. Никто не испытывал к нему ненависти или злобы. Но, стоило ему появиться среди людей, и те настороженно умолкали.

          Ему не было места среди людей.

          Поэтому, хотя Элгар и любил Умку и разговоры с ним, юноша всегда с большой неохотой заканчивал свои одиночные путешествия и возвращался к хижине на морском берегу. Оленеводы-чавчу каждый месяц переносили свои жилища, а дом Умки оставался неподвижным уже больше двадцати лет.

          «Я свое отходил, — говорил старик, отмахиваясь от приглашений перебраться к соседям. — Нет больше Умки-бродяги…»

          Юношу никогда не злила нарочитая отчужденность Умки, потому что сам Элгар тоже отнюдь не стремился сближаться с людьми. Он любил свое одиночество, как другие любят морской прибой или весенние цветы. Одиночество было живым существом, которое имело над Элгаром власть…

          Завершив осмотр побережья и не обнаружив пришельцев, Элгар вернулся домой. Навстречу ему выбежала свора собак. Заливаясь радостным лаем, они встречали сородичей в упряжке его нарт. Заслышав шум, из валкарана показался старик. Он отодвинул тяжелую шкуру, закрывающую вход, и лениво потянулся, сбрасывая остатки сна.

          — Ты быстро вернулся, — сказал старик.

          Поверх кухлянки Умка набросил черный, блестящий плащ из моржовых кишок. На голове старого морянина вместо привычного капюшона красовалась маленькая вязаная шапочка, покрытая узором из мелкого бисера. Умка мог показаться смешным и нелепым, но только если забыть, что каждая крохотная бусина этого узора была человеческой жизнью, которую отнял воин.

          Предстоящий сбор очень волновал старика, и он решил напомнить племени о своих подвигах. До этого Элгар не видел, чтобы Умка носил другие трофеи, кроме кольца Якунина.

          — Людей в округе нет, но я нашел много следов: звери уходят на север, — сказал Элгар.

          — По просьбе Омрына пришли оленеводы и привели свои стада, — пояснил Умка. — Они спугнули диких зверей, и те сбежали в наши края.

          — Идем, мне нужна твоя помощь, — великан снова скрылся внутри хижины, оставляя на свежем снегу глубокие следы; его ноги, затянутые в кожаные штаны и массивные камусовые торбаса, напоминали стволы молодых деревьев.

          Элгар счистил с сапог смерзшееся месиво из снега и грязи, после чего последовал за стариком. Умка сидел возле разведенного очага и что-то мастерил из дерева. Элгар не первый раз видел его за этим занятием, но ничего не спрашивал. Старик или сразу посвящал воспитанника в свои дела, или предпочитал отмалчиваться. Они жили необычной, непонятной для посторонних жизнью — не чужие друг другу люди, но и не семья. Их общение складывалось из трудноуловимой паутины жестов, взглядов и невысказанных вопросов.

          На огне весело посвистывал железный чайник. В ярангах оленеводов у такого огня принято было сидеть семьей не меньше, чем в шесть человек, да еще приглашать соседей… Элгар вытянул длинные руки, отогревая их в облачке пара, вырывающегося из длинного железного носика. Во время первого своего путешествия на юг, Элгар выменял этот чайник у коряков. Юноша гордился тем, что принес в дом ценную вещь, пусть даже всего одну по сравнению с множеством диковинок, которые собрал Умка.

          — Не опасно оставлять дом без присмотра? — вспомнив про сокровища старого медведя, спросил Элгар.

          — Ну, побережье мы осмотрели, если кто оттуда и появится, то наш валкаран он найдет позже, чем мы вернемся, — буркнул Умка. — Моряне заворачивают к югу, а оленеводы сюда не приходят, травы здесь нет, стада кормить нечем. Про славу выкошенного мором проклятого стойбища ты и сам знаешь…

          — Отправляемся завтра утром?

          Умка молча кивнул. Он закончил работать над своей деревяшкой, поднял ее над огнем и придирчиво оглядел. Получившееся изделие напоминало птичье крыло или  плавник кита.

          — Что это? — спросил Элгар.

          — Встань, — попросил старик.

          Юноша подчинился, поднялся, чуть пригнув голову, чтобы не касаться свода землянки. Умка приблизился, придирчиво оглядел Элгара и приложил изделие к его спине.

          — Подходит, — пробурчал он. — Такие крылья мы делали во время войны с Якуниным. Они защитят тебя от стрел, пущенных сзади. Но ты старайся не показывать спину непобежденному врагу.

          Элгар принял подарок. Полоски обработанного дерева еще предстояло скрепить ремнями, но он уже видел преимущества такой защиты. Конечно, в крыльях особо не побегаешь, но в бою лучникам и не нужно двигаться. У Элгара был кое-какой боевой опыт. Два года назад, во время своего первого большого путешествия, он успел дважды участвовать в стычках с коряками. Элгар помнил, какую радость доставлял ему вид пролитой крови, и сколько усилий стоило сдержаться и не попробовать ее на вкус. Юноша слышал о воинах, которые приходили в неистовство во время боя и творили зверства над плененными врагами, но он понимал, что его жажда — иной природы. Он оторвался от своих раздумий и посмотрел на старика. Умка улыбался своей редкой, скупой улыбкой.

          — Конечно, правильнее было бы сделать тебе настоящий панцирь из моржа, с поножами, с воротником для шеи. Но ты такой худой, что в нем не повернешься.

          — А ты? — спросил Элгар. — Хочешь, помогу смастерить для тебя крылья?

          — Мне крылья без надобности, — ворчливо отозвался Умка.

          — Но…

          — Посмотри, — Умка вытянул руки. Его пальцы заметно дрожали. — Еще совсем немного, и старость свое возьмет. Не хочу, чтобы ты на лед меня повел…

          — Я никогда этого не сделаю.

          — Поведешь. — Уверенно сказал старый медведь. — Сейчас хороший год и еды хватит обоим, но всегда прокормить себя и немощного старика ты не сможешь. Нет для меня лучшей участи, чем погибнуть в бою.

          Элгар не ответил. Умка заботился о воспитаннике и добывал для обоих еду, пока Элгар не научился ходить и охотиться самостоятельно. Юноша знал, что в суровые зимы, когда солнце надолго скрывалось, и побережье погружалось в долгую полярную ночь, сделанные летом запасы кончались быстро. Тогда Умка брал копье и шел в далекие стойбища, чтобы по праву сильнейшего воина присвоить чужую еду. Еще не научившись говорить, Элгар стал причиной чужой смерти…

          — Почему тогда…

          — Почему я не захотел сражаться с тем сопляком? — догадался Умка.

          Юноша кивнул.

          — Всему свое время. Я уже сказал: если бы мы перебили сыроедов, то ничего бы не добились. Оленеводам нужна броня и оружие, Омрыну нужна выгода от торговли, им безразличны наша жизнь и наши беды. Чавчу и моряне забыли, что они одного корня. Забыли, что они все луораветлан.

          — Хочешь им напомнить?

          — Хочу, — признался Умка, — я уже говорил, что старый стал и немощный. А они все на меня полагаются. «Умка убил Якунина!», «Умка силач, богатырь!». Нельзя вечно жить победами стариков.

          — Мне кажется, молодой вождь инук тоже это понимает. Я бы с ним биться не стал. Ты не видел его, как могу видеть я…

          Юноша замолк. Он терялся всякий раз, когда приходилось объяснять нечто, недоступное другим. В детстве, еще не понимая своих особых талантов, он без всякого стеснения рассказывал Умке о том, что говорят волны и шепчет ветер. Старик сначала смеялся, потом начал прислушиваться к ребенку. С осторожностью и уважением, которыми на севере окружают все, что стоит выше понимания простого человека.

          — Расскажи мне, — попросил Умка.

          — Этот вождь не просто силач или ловкий воин, — Элгар прищурился, вспоминая исходящую от незнакомца горячую волну. — Он как рыба… плывет в своем красном море. Человек не может быть источником такой силы.

          — Я сразу смекнул, что вы с ним в чем-то похожи, — кивнул старик.

          — А нам обязательно нужно воевать? — спросил Элгар. — Инук, конечно, оскорбили жителей Улык, но без твоей и Омрына поддержки никто не станет за них заступаться.

          Умка присел и сдвинул чайник с огня, пригласил Элгара сесть рядом. Обычно они со стариком обменивались вечером не более чем десятком слов — болтливость среди настоящих людей считалась недостатком, но сегодня Умка был настроен на долгий, обстоятельный разговор. Он достал две белые керамические чашечки и заварил чай. Этот напиток в доме Умки пили только по особым случаям, потому что доставался он им нечасто.

          — Когда я был молодым, — протянул старик, прихлебывая кипяток, — мы хватались за оружие по малейшему поводу. В нашем роду тогда было много людей, и все чувствовали свою силу. Войны разгорались из-за любой обиды…

          Умка прищурился, мыслями переносясь в давно ушедшие времена.

          — Воевали с сыроедами, воевали с коряками, воевали с юкагирами и якутами, со всеми, до кого могли дотянуться. А когда воевать было не с кем — дрались между собой: род против рода, семья против семьи, брат против брата, — Умка вздохнул. — У нас в те времена не было недостатка в железном оружии и доспехах. Так было, пока не пришел Якунин.

          Старый медведь замолчал. Он никогда не рассказывал воспитаннику про большую войну. Элгар слышал несколько песен и сказаний об этих событиях: о том, как появились воинственные и безжалостные пришельцы с запада, о том, как великан-полководец Якунин привел их с собой во владения настоящих людей и как в двух крупнейших сражениях было разбито войско Якунина, и как погиб сам кровожадный душегуб. Умка редко вспоминал, что это он убил Якунина, но и не отрицал, когда ему приписывали этот подвиг.

          — Мы победили, это верно, — продолжил Умка. — Но из десяти мужчин ушедших на ту войну не вернулось девять. Наш род захирел, женщины-луораветлан стали брать в мужья коряков, чего раньше никогда не было, сыроеды в любой момент могут пойти войной на Улык… 

          — Мир меняется, — прошептал Элгар.

          Он, наконец, смог словами выразить то, что постоянно чувствовал. Умка внимательно посмотрел на юношу.

          — Да… — после долгой паузы сказал он. — Меняется страшно. Во времена моего деда все решали копье и храбрость, а по тундре, не таясь, бродили кэле и людоеды. Мне довелось воевать с врагами, которые и убивают-то худо: пулями с большого расстояния. Кто знает, что застанешь ты?..

          — Почему Омрын так настаивал на торговле? — Элгар задал давно интересовавший его вопрос. — Даже без опасности попасть в засаду это был немалый риск. Мог просто налететь шторм и потопить все лодки.

          Бывалый бродяга нахмурил густые брови, тронутые сединой.

          — Я догадался почему, — ответил Умка. — Готовится большой поход на коряков. Чавчу нужно оружие, а сами коряки с ними торговать не станут. Знают, что вооружат себе на погибель. Оленеводы никогда не умели сами плести брони и всегда полагались в этом на сыроедов, с которыми вели торговлю через кавралинов. За то и поплатились.

          Коряками звалось племя кочевников, живущих по соседству с чавчу. Богатство коряков не раз становилось поводом для войны. 

          — Значит, война будет не только с инук?

          Умка кивнул.

          — Сыроеды — мелочь, — он махнул рукой. — По крайней мере, чавчу так думают. Они всегда были далеки от наших бед, всегда считали себя важнее… Это будет последняя война, которую я увижу. Не верю, что при моей жизни еще раз соберется большая толпа.

          Он привычно ткнул Элгара кулаком в плечо. Прикосновение сильной руки было надежным, крепким. Худощавого юношу восхищала эта сила, как восхищает людей все недоступное им. Умка явно хотел поболтать еще немного, и Элгар решил воспользоваться такой возможностью.

          — В последний раз много воинов собиралось на войну с Якуниным?

          — Да… — старик задумался. — Столько людей я никогда не видел. Мы шли на врага с копьями и луками, а они били по нам из пушек и ружей. Конечно, многие испугались и убежали, но я остался, и самые сильные мужчины нашего рода…

          — Ты ведь и до этого видел такое оружие? Когда путешествовал на запад?

          Умка был одним из немногих луораветлан, которые держали у себя дома ружья. Элгар не знал, как старику достались эти ценные трофеи, но не раз видел их, держал в руках и даже стрелял из них. Порох, впрочем, достать на севере было невозможно, поэтому ружья лежали в тайнике с небольшим запасом пуль.

          — Хочешь послушать про теплые края? — ухмыльнулся бывший странник. — Ну, слушай, хотя я тебе уже не раз рассказывал. Чем дальше на запад или на юг, тем короче зима, а весна и лето — теплее и дольше.

          Умка помолчал. Тени плясали по его жесткому лицу.

          — Деревья там выше и на них растут плоды, сочнее и вкуснее всего, что я когда-либо пробовал.

          Элгар попытался представить себе лес, где ветви высоких деревьев скрывают небо и солнечный свет, будто полог огромной яранги. Земли, которые никогда не знали снега и льда, где вода в море теплее, чем кружка чая, и на берегу круглый год слышны китовые песни.

          — Почему… — юноша запнулся. — Если все так прекрасно, как ты рассказываешь — почему мы живем здесь?..

          — На юге люди умирают и убивают, так же, как мы. — Нахмурился старик. — Якунин — тот был из теплой, очень теплой страны. Все люди вышли из огня…

          — Разве таньги не потомки собак, которых прогнали наши предки? — удивился Элгар.

          Умка рассмеялся.

          — Так рассказывают в сказках, а сказки сочиняют о том, чего боятся, чтобы победить страх. Нет, все люди — и мы, и таньги — все вышли из огня.

          Он резко провел рукой над пляшущими языками пламени.

          — Это так же верно, как то, что кэле — дети льда. Огонь породил людей, поэтому мы теплые и боимся холода. Холод породил кэле, поэтому они ледяные и боятся огня.

          Рука старика, уже медленнее, проплыла над очагом. Его лицо исказилось, и Элгар понял, что Умка намеренно обжег свою ладонь. Он будто хотел показать, что чувствует, а значит живет…

          — Но огонь тоже ранит нас, — выдохнул старик и прошептал. — Мы горим.

          Умка вспомнил,  какой казни подвергли труп Якунина, чтобы умертвить его неприкаянный дух. Его закрепили на жерди и вертели над огнем, пока от тела не осталась лишь груда черного пепла.

          — Ты знаешь названия всех месяцев, — продолжил Умка. — Сейчас начинается месяц воды. В этом году название подходящее, но обычно в это же время вся вода еще стоит замерзшей. Следующий месяц и вовсе называется «месяц рождения листьев». Даже в самые теплые годы листья рождаются куда позже… Ты понимаешь почему так?

          Элгар покачал головой. Он знал, что в словах старика кроется что-то важное, но суть долгого разговора ускользала от него. Любой ребенок знал, что в разных краях время течет по-разному. Чем дальше на север — тем короче становились дни и удлинялись ночи. Рассказывали, что на самой шапке мира и вовсе нет времен года, а есть только один длинный день и одна ночь. Там, где жили Элгар длинная ночь наступала всего на один зимний месяц, и в этом году уже миновала.

          — Названия для разных лун придумали раньше, чем мы пришли на север.  Когда-то мы тоже жили вдали от снегов. Мы, луораветлан, настоящие люди, — продолжил старик, — бежали от огня, который согревает юг. Потому что боялись сгореть. Вот так я думаю…

          «Люди, дети огня, — подумал Элгар. — Кэле, дети льда. Только на вершине мира, они могут встретиться друг с другом».

          Тем вечером они больше не говорили. На следующий день им предстояла долгая дорога, и мужчины рано легли спать.

***

          Когда утром они выбрались из запорошенного снегом валкарана, небо расцвело зелеными сполохами. Для настоящего человека смотреть на небесные огни считалось дурным знаком. Луораветлан верили, что сияние — это громадный хищный червь, способный проглотить целиком стадо оленей.

          Элгар вспомнил, как впервые увидел небесное свечение, когда был еще совсем ребенком. Пляшущие полосы живого огня восхитили его и приковали к себе взгляд. Умка, увидев, что мальчик смотрит на небо, взял его за плечи и заставил повернуться спиной к огню. С тех пор, каждый раз, когда вспыхивало чудесное сияние, Элгар избегал смотреть на небо и чувствовал яркий свет за своей спиной.

          Они подготовили нарты, Умка вернулся в валкаран и вынес оттуда тяжелый деревянный сундук. Элгар знал, что старик годами хранил его под оленьими шкурами и зимними одеялами.

          — Подарки, — объяснил Умка и поставил сундук на землю. — Не годится нам являться на общий сбор без подношения. Ну-ка, подойди, хочу, чтобы ты кое-что увидел…

          В сундуке лежали крепкие железные ножи, другая полезная утварь и несколько деревянных сосудов. Старик взял один из них и протянул воспитаннику. Элгар взвесил сосуд на ладони.

          — Дурная вода, — пояснил Умка. — Таньги продают ее вместе с чаем и табаком. Если выпьешь много, то потеряешь голову. Если выпьешь еще — потеряешь душу.

          Элгар недоуменно уставился на своего воспитателя, с опаской сжимая сосуд со страшным зельем.

          — Открой и понюхай, — предложил старик.

          Элгар послушно открыл бутылку. В нос ударил отвратительный, резкий, ни на что не похожий запах. Юноша пошатнулся и закашлялся. Умка улыбнулся и продолжил:

          — Молодые дураки думают, что этот напиток дает мудрость шаманов, но на самом деле это яд, притом страшный. Я видел людей, пристрастившихся пить такое зелье. Жалкое зрелище. Они похожи на высушенную рыбу. Несчастные глупцы, с глазами, горящими, как звезды…

          — Я не буду пить, — пообещал Элгар.

          — Нет, уж, глоток сделай. — Приказал старый медведь. — Ты должен знать этот вкус, как и вкус любого яда.

          Элгар осторожно поднес ко рту горлышко, стараясь не вдыхать отвратительные пары дурной воды, потом зажмурился и быстро отхлебнул. Глотку сразу обожгло жидким огнем, а немного позже в животе разлилось приятное тепло. Юноша фыркнул и вытер губы рукавом. Умка выхватил у него сосуд и, хорошо размахнувшись, ударил воспитанника по щеке.

          — Ни капли больше. — Предупредил он.

          Элгар затряс головой и кивнул.

          — Кого ты хочешь таким ядом одарить? — спросил он.

          — Я давно обнаружил, что дурная вода полезна во время торга или переговоров, — Умка лукаво улыбнулся. — Тот, кто слишком много выпьет, совершает странные поступки. Главное не перепоить ею человека, иначе на следующее утро он не вспомнит, что обещал и станет все отрицать. Запомни мои слова — это знание может тебе пригодиться.

          Пока Умка крепил сундук с подарками на нартах, Элгар закрывал шкурами валкаран. Крыша землянки была настолько прочной, что могла выдержать глубокий слой снега, а дымоход и все щели были надежно заделаны дымлиной и шкурами, чтобы не пропускать сырость. Вернувшись из путешествия сложнее всего было найти валкаран на однообразном заснеженном побережье, но весна была близко, и к их возвращению снег мог уже растаять, к тому же, Умка и Элгар хорошо знали эти земли и все немногочисленные здешние приметы.

          Когда приготовления были закончены, спутники заняли свои места на нартах, и Умка стегнул собак. Упряжка, заливаясь лаем, двинулась на запад.

***

          К полудню следующего дня они прибыли в стойбище оленеводов, где проходил большой сбор. Временная стоянка съехавшихся гостей раскинулась вокруг селения под названием Вэлвыхты. Обычно это поселение насчитывало не больше семи яранг, в которых ютилось несколько бедных семей. Сейчас постоянные жилища коренных жителей были едва заметны в растянувшемся по тундре постоянно шевелящемся черном многопалом чудище. Эти яранги образовали центр временной стоянки, а вокруг них, постоянно прибывая, разбивали шатры пришедшие охотники и оленеводы.

          Стойбище приходилось растягивать, чтобы собаки не загрызли ездовых оленей, чтобы разместить чавчу рядом с чавчу, морянина рядом с морянином, и кавралинов везде, где их ждала выгода. Все это шумело, кричало, стонало гортанным пением и собачьим лаем, и проедало за день больше, чем одна семья съедала за год.

          Чавчу кочевали со всем своим имуществом, семьями и огромными стадами оленей. Сейчас животных не было видно — пастухи увели встревоженную и непредсказуемую массу подальше от жилья — но вытоптанная земля, разрытый снег и опустошенные моховища напоминали о близости стад.

          Возле наскоро возведенных палаток и яранг громоздились сложенные друг на друга десятки нарт и саней. Новоприбывших встречал дружный лай. Собаки были всюду: дрались, играли, прогуливались вокруг костров, где их хозяева готовили еду.

          По упряжкам и жилищам Элгар насчитал, что в лагере собралось не меньше сотни человек. Столько людей одновременно он прежде никогда не видел. Неподалеку от яранг, на участке очищенной от снега и выровненной земли группа мужчин играла в мяч. Сшитый из лоскутов кожи комок подскакивал в воздух под возбужденные возгласы игроков. На другом конце стоянки проводили воинские состязания. Лучники расстреливали тупыми стрелами человека, одетого в панцирь с крыльями. Тот ловко принимал и отражал ими летящие в голову стрелы. Элгар смотрел на него с восхищением. Не было недостатка и в желающих померяться силой на копьях. Гости, не принимающие участия в соревнованиях, собирались возле костров, чтобы поделиться новостями, некоторые танцевали, другие играли на варганах, извлекая из них протяжные и жалобные звуки.

          Умка и Элгар спешились и, ведя собак, прошествовали сквозь шумное кольцо временных жилищ к главной яранге, установленной в центре поселения. Ее исполинский каркас, обтянутый упругими кожаными стенами, высотой превосходил взрослого человека. Павильон был наполовину врыт в землю, и по краям укреплен камнями. Из большого отверстия в крыше валил темный дым. Южан, живущих близ Анадырского острога, таким шатром было не удивить, но Элгар в жизни не видел ничего более величественного.

          Пригнувшись и отбросив занавес в сторону, Умка вошел в исполинскую ярангу. Элгар, чуть помедлив, последовал за ним. Внутри было темно, душно и жарко, слышались приглушенные голоса. Судя по всему, старейшины уже собрались и держали совет о том, как им ответить на угрозу, исходящую от нового врага. Умка без колебаний скинул кухлянку, обнажив могучий торс, покрытый старыми шрамами. Следом в общую кучу полетела глухая камлейка Элгара.

          Все присутствующие старейшины и уважаемые воины сдержанно приветствовали Умку и косо смотрели на его молодого спутника, но прогнать Элгара никто не решился. Он сел немного поодаль от огня, возле стены павильона, и внимательно следил за собранием.

          Неловкое молчание, наступившее после прихода Умки, нарушил лидер оленеводов-чавчу — высокий, худощавый Арепу. Он был среднего возраста, с лицом, покрытым шрамами, морщинами и пятнами от перенесенных болезней.

          — Что, Умка… — хрипло проговорил вождь, расправив худые, но при этом широкие плечи. — Погнали тебя сыроеды?

          — Погнали, — старый медведь склонил голову.

          Элгар искал в его голосе и взгляде следы сдерживаемой ярости, но находил только усталость.

          — Омрын говорит, появился у них молодой предводитель. Злой и свирепый, как бешеная собака.

          Низкорослый кавралин утвердительно кивнул.

          — Я говорил с Оки и Анурятом, — проговорил Умка. — Они сказали, никто побить его не сможет. Верю им.

          — Вот как… — протянул Арепу.

          Некоторое время он задумчиво смотрел на огонь, но Элгар сразу почувствовал: решение было принято задолго до того, как они вошли в павильон.

          — Сейчас воевать против них не можем, — отрезал оленевод. — Лед подтаял — на санях и нартах не проехать, лодки тоже до лета не пройдут, все море в льдинах. Мы уже решили…

          Старый медведь громко, скрипуче расхохотался. Элгар вздрогнул. Он еще не слышал, чтобы его воспитатель так неприятно и зло смеялся.

          — Послушай себя, Арепу, — утирая выступившие от смеха слезы, продолжил Умка. — Ты кого сейчас обмануть хочешь?

          Предводитель оленеводов подобрался и недобро нахмурился.

          — «Сейчас сражаться не можем», — Умка глумливо перекривил его слова. — Скажи, зачем ты тогда явился на большой сбор и своих людей привел? Не много ли чести, чтобы отказать в помощи одному старику?..

          — Я не лгу! — возмущенно воскликнул вождь.

          — Верно, не лжешь, — согласился старик. — Вы собираетесь воевать не против сыроедов…

          В шатре повисла гнетущая тишина. Все взоры устремились на Омрына.

          — Я ничего не говорил, — быстро сказал торговец. — Он сам догадался.

Умка кивнул.

          — Только сыроедов бить сейчас надо! Их вождь знал, что напасть в ответ на них не сможем, оттого и храбрился. Знает, что сильнее всегда тот, кому нельзя отомстить. Если разнесется слух, что он нас пугнул — к лету еще сто человек к нему примкнут. Нового Якунина хотите?

          Сидящие в яранге мужчины громко захохотали.

          — Якунин! — насмешливо сказал Арепу. — Якунин в железе ходил, из большой пушки стрелял. Где уж ему до Якунина?!

          — Верно, в железе ходил, — спокойно сказал Умка, глядя на развеселившихся мужчин. Своими грубыми, громадными пальцами он прикоснулся к висящему в ухе кольцу.

          Смех и возгласы мужчин оборвались. Умка продолжил:

          — Вот только убили его копьем и стрелами — и не спасли его железо или пушка. А храбрился он оттого, что по одному его слову сотня таньгу и тысяча коряков приходила!

          — Все равно нельзя сравнивать, — запротестовал оленевод. — Рыргин, ты что скажешь?

          Вождь селения Улык неприязненно посмотрел на Умку.

          — Мы могли драться против инук, — быстро заговорил он. — Это Умка отказался биться с их вождем. Его трусость во всем виновата.

          Старик не пошевелился, он вообще не смотрел в сторону Рыргина.

          — Омрын, что ты скажешь? — продолжил расспросы Арепу.

          — Меня с самого начала не слушали, — поджал губы коротышка. — Если бы все сделали, как я предлагал, обмана бы не случилось. Нужно было встречаться на нашем берегу, не нужно было полагаться на Умку. Я бы сам поговорил с инук, только не с их молодым вождем, а с рассудительными старейшинами…

          — Они бы голову твою на палку насадили, — тихо сказал старый медведь.

          — Может, и насадили бы, — кавралин не растерялся. — Но скорее бы меня убили, чем провели.

          — Хватит себя хвалить, — прервал его Арепу. — Что скажешь про их вождя?

          — Умка прав. Мальчишка храбрый и сильный, под его руку люди охотно пойдут. На Имегелине против нас вдвое больше их было, к лету втрое большее число соберут. Вы готовите поход на юг, это так. Только оружие где будете брать?

          — Ты сказал, что договоришься с коряками, — напомнил чавчу.

          — Договорюсь, — кивнул Омрын. — В этом году будет вам чем воевать. А в следующем? А через два года? Через десять?

          Арепу крепко задумался. Как и большинство луораветлан, он привык жить сегодняшним днем и не загадывать дольше, чем в кладовой оставалось запасов. Но перспектива оставить детям незавершенные войны и опасных врагов пугала. Арепу был слишком молод, чтобы участвовать в войне против Якунина и его сильно смущало это обстоятельство. Умку и других стариков навсегда запомнят как героев, защитивших свой народ от страшного врага. А как запомнят Арепу и его сверстников?..  

          — Что предлагаешь, Умка? — осторожно спросил помрачневший вождь.

          — Пойдем на байдарах ночью, — ухмылка старого медведя была зловещей. — Утром нападем, вырежем, кого сможем — и сразу назад.

          Оленеводы заворчали. Никто не желал посылать людей на гибель среди льдин. Приморские жители тоже остались недовольны решением Умки. Идти в поход нужно было на больших рыболовецких байдарах. Что делать, если те не вернутся? На чем выходить в море, чтобы забрасывать сети и охотиться на кита?

          — Много людей нужно не будет, — уточнил Умка. — Три десятка, самое большее.

          Еще несколько часов они спорили, ругались, обсуждали каждую мелочь. Дважды оленеводы порывались схватиться за ножи, но успокаивались, стоило им встретиться взглядом с Умкой. Многих, впрочем, останавливал не свирепый голос и тяжелый взгляд старика, а вид спокойно застывшего в углу полога Элгара. Воспитанник медведя не проронил за время спора ни слова, лишь отблески пламени плясали на худощавом, мускулистом теле, будто выточенном из моржовой кости.

***

          …Когда обсуждение подошло к концу и участники переговоров покинули большую ярангу — уже стемнело. Элгар вдохнул свежий, морозный ночной воздух и посмотрел вверх. Небесный огонь отгорел, и вновь лишь россыпь звезд и серебряный диск луны освещали укрытую блестящим снегом тундру. Белая смерзшаяся корка хрустела под ногами.

          Собаки, оставшиеся ждать в лагере, радостно встретили своих хозяев. Элгар присел и потрепал по голове вожака упряжки. Бурый кобель покорно подставил голову и несколько раз осторожно лизнул ладонь юноши. Элгар всегда ладил с животными. Куда лучше, чем с людьми…

          — Не гладь собаку, она от этого тупеет, — буркнул Умка. Как и большинство луораветлан, он избегал лишних привязанностей. Часто бывало, что собаки становились едой для своих хозяев, нередко и наоборот — озверевшая свора могла запросто растерзать человека…

          Умка потянулся и глубоко, с наслаждением вздохнул. Его медная, чуть вспотевшая кожа блестела в лунном свете. Старик остался доволен переговорами, и не скрывал этого. Элгар почувствовал уколы холодных снежинок на своей голой спине и начал натягивать камлейку.

          — Не торопись одеваться, — пробурчал Умка. — Намечается большое дело… обычай велит просить совета у шамана.

          — Шамана? — переспросил Элгар.

          Он много слышал про шаманов, посредников между миром духов и миром людей. Никогда в жизни юноше не приходилось разговаривать с человеком, который сумел подчинить себе кэле. Элгар не раз ловил себя на мысли, что истории о шаманах сильнее всего притягивают его внимание, в их силе он видел отражение собственных спящих возможностей. Шаманы одновременно отпугивали, потому что у всего на севере была своя цена. Умение понимать язык моржей и птиц давалось Элгару не просто так, взамен он был отмечен внутренней пустотой и неутолимой жаждой. Умка догадывался, какие чувства испытывает найденыш и никогда раньше не заводил первым разговор о шаманах.

          — Я слышал, что сюда приехал шаман из Улык, — продолжил Умка. — Он меня знает, даст совет без долгих уговоров.

          — Когда твой родственник Комо мне рассказывал про заклинателя моржей, ты его прервал и сказал, что это враки, — напомнил Элгар. — Я с тех пор думал, что ты шаманам не веришь.

          — Я и не верю, — хмыкнул старик. — Только никому не говори. Даже сейчас есть немало людей, которые меня безумцем назовут. Не верю, что шаман может моржам приказывать или по небу летать. Но советы они мудрые дают, это я давно понял…

          Шаманом, про которого говорил Умка, был старый Иный, люди отзывались о нем с благоговейным страхом, когда рассказывали, как найти его жилище. Несмотря на возраст, Иный вместе с другими морянами из Улык тоже совершил путешествие, чтобы попасть на большой сбор. Он знал, что без его советов тут не обойтись.

          Шаман жил в яранге из белых шкур, стоящей поодаль от стойбища. Снег сильно присыпал ее, и над белым сугробом теперь торчал только пучок острых жердей. По традиции устье яранги должно было быть обращено к востоку, но белая яранга шамана была повернута к западу. Ее хозяин всеми возможными способами показывал, что на него не распространяются законы, по которым живут простые люди. Умка разгреб снег и отыскал вход.

          Внутри яранги стоял неприятный, гнилостный запах. Покров был такой низкий, что приходилось сильно горбиться и передвигаться почти на четвереньках. В пологе было холодно, потому, что огонь в очаге не был разведен. Вместо него помещение освещал трепещущий огонек жирника. И без того крохотное помещение было завалено самым разным хламом: одеждой, костяными украшениями, железной утварью. Элгар понял, что это подарки и подношения, которые Иный уже успел получить за время пребывания в стойбище.

          Шаман нашелся посреди этого беспорядка, маленький, еще ниже Омрына. Сморщенный, с лицом крохотным, как у ребенка, он был похож на сушеную рыбу. Он был столь небольшого роста, что даже внутри тесной яранги сидел на треножнике из оленьих рогов, свесив с него короткие тонкие ноги, покрытые черными пятнами. 

          — Молодой медведь пришел на встречу к старому седому волку, — голос шамана был хриплым и тихим.

          — Моя молодость давно прошла, — Умка уселся напротив шамана. — Мы пришли за советом.

          — За советом? — протянул ветхий старик. — Раньше тебе не нужны были советы. Умка-бродяга, Умка-всезнайка. Ты все видел, все слышал, всему был свидетелем. Как поживает твой отец, молодой медведь?

          Лицо Умки напряглось, он стиснул свои огромные кулаки и с видимым усилием спокойно ответил.

          — Моего отца убили таньги, ты это знаешь, Иный.

          — Знаю, — подтвердил шаман. — Кого ты привел ко мне? Покажи.

          Элгар придвинулся к огню. Иный прищурился, пристально разглядывая юношу. Внезапно его глаза расширились, он издал протяжный стон и дрожащей рукой придвинул к себе светильник.

          — Что ты привел? Что ты пустил сюда, глупец?! — хрип шамана превратился в визг. — Убери, убери это от меня!

          — Успокойся, Иный! — прикрикнул на него Умка. —  Парень тебя не обидит.

          Старичок съежился, натянул на себя просторную одежду до самого носа, округлившиеся от страха глаза блестели в полумраке. Элгар сидел неподвижно и никак не отреагировал на чудное поведение шамана. Он не знал, что именно в его облике так испугало этого удивительно старого человека. Спустя несколько минут Иный успокоился, голова старичка перестала дрожать.

          — Дал себя провести, молодой медведь? Я всегда говорил, что умрешь ты страшно…

          — Мы собираемся в поход против сыроедов, — прервал Умка. — Вот, возьми.

          Он положил рядом со светильником деревянный сосуд. Глаза шамана алчно заблестели, сухопарая рука, похожая на птичью лапу, тотчас метнулась к подарку.

          — Отправляетесь за море? Тяжелые вопросы ты задаешь, молодой медведь. Мои кэле не бывают за морем, не могу я видеть, что там делается. Нужно подняться выше, нужно стать сильнее…

          Старичок снял висящий на крюке бубен. Большой инструмент был размером почти со своего хозяина.

          — Дунь в бубен, — попросил шаман.

          Умка потянулся к инструменту и шумно выдохнул, Элгар хотел последовать его примеру, но шаман резко убрал бубен.

          — Пусть парень тоже дунет, — возмутился Умка. — Для нас обоих камлаешь.

          — Не дам, — уперся Иный. — Кэля рассердится, накажет меня.

          — Трус, — фыркнул Умка. — Люди говорят, ты подвластных тебе духов держишь в строгости, заставляешь выполнять любые прихоти. А сам? Бубен запачкать испугался!

          Иный заволновался, уязвленный словами Умки. Как и все шаманы, он больше всего боялся того, что люди усомнятся в его силе.

          — Пусть дунет, — после недолгой внутренней борьбы разрешил шаман. — Ты тоже снова дунь после него!

          После того, как дыхание Элгара коснулось бубна, старый шаман привстал, дрожащими руками оторвал кусочек гриба от висящей под сводом яранги связки. После чего он удобно устроился на своем треножнике, закутавшись в теплые шкуры. Закрыв глаза, он положил белый ломтик гриба в рот. Медленно разжевывая гриб, шаман начал ритмично раскачиваться и мычать, подражая моржовому пению.

          Огонь жировой лампы заметался, хотя в полог не проникал даже малейший ветерок. Смоляно-черные тени закружили по стенам, падая на лицо Иныя, искаженное страшной гримасой. Внутренним взором Элгар видел, как стягиваются вокруг тощей фигуры старца неясные, непонятные силы, присутствие которых было подобно давлению темной толщи ледяной воды, сомкнувшейся над безрассудным ныряльщиком. Пение шамана достигло высшей точки. Он закричал, выплевывая остатки дурманного гриба, вскочил и вскинул над головой звякнувший бубен. Казалось, старичок вдвое прибавил в росте. Элгар немного отодвинулся от упавших рядом белых кусочков, на которых застывала слюна шамана.

          Иный закончил петь, выронил бубен и опустился на колени, беспомощно приоткрыв рот. Он начал раскачиваться, в тусклом свете только блестели закатившиеся глаза с проступившими капиллярами. Протяжный вой шамана перешел в тяжелое дыхание, он шумно втягивал воздух сквозь редкие зубы. Неожиданно к вою прибавились новые голоса. Они исходили не из уст шамана, а звучали из разных концов полога, как будто сидящих мужчин обступил незримый хор. Это были голоса кэле — протяжные, глухие, нечеловеческие.

          — Пришли убить белого волка?! — сказал один из голосов.

          — Снежный лис и молодой медведь пришли, чтобы убить волка-гиганта! — подхватил другой голос. — Никогда еще земля инук не рождала такой силы и отваги!

          Элгар понял, что кэле говорит про вождя инук.

          — Люди говорят, его мать сошлась с духом из нижнего мира, люди говорят — без южан не обошлось. Не наш, не наш, не наш! Прогоните его, убейте его!

          Шаман неистово заорал, его голова дергалась на тонкой шее, как у тряпичной куклы. Голоса стали громче.

          — Кровь на белом снегу! Снежный лис летит над бушующим морем, его крылья сломаны. Кровь на белом меху!

          Иный повернулся к Умке.

          — Бродяга, — прошипел шаман, — ходил, пока смерть за собой не привел. Не ходи больше! Снова приведешь несчастье. Снова будут гореть яранги. Снова смерть придет по твоим следам, как мыши по следам творца-ворона. Остановись!

          Элгар заметил, как Умка вздрогнул. Всего на мгновенье умудренный годами воин исчез, и на его месте появился растерянный, испуганный юнец.

          — Остановись, не тебе тягаться с ним!

          —  Не мне, — согласился Умка. — А вот ему?

          Он указал на Элгара. Шаман мучительно медленно, подрагивая всем телом, повернулся к юноше. Глаза старичка еще сильнее расширились, на губах появилась пена. Иный пронзительно закричал, схватившись руками за голову.

          — Не смотри на него! — крикнул Умка. — Отвернись, лисенок!

          Как только Элгар покорно закрыл глаза, крик оборвался. Иный опустился на землю, прикрыл плешивую голову руками и затих. В полог тут же выскочили две юные девушки и склонились над бесчувственным шаманом.

          — Уходите, — одна из них с неприязнью посмотрела на посетителей. — Вы утомили нашего мужа. Теперь он будет спать, и говорить с кэля. Уходите!

***

          — Ну что, лисенок, посмотрел на шамана? — спросил Умка.

          Элгар открыл глаза. Он уже успел задремать. Старый медведь лежал рядом, положив громадные руки под голову. Ничто в нем не напоминало молодость, о которой говорил Иный. Лицо, изборожденное морщинами и шрамами, было спокойно, но Элгар достаточно давно знал старика, чтобы понять: он был взволновал пророчеством шамана.

          — Те девушки… я не заметил, откуда они появились, — смущенно сказал Элгар.

          — Это жены шамана, не смей притрагиваться к ним, — предупредил Умка. — Иный стар, но своего не упустит.

          — Почему он взял дурную воду?

          — Старикам вроде него яд уже не страшен, зато утоляет жажду.

          — Разве он хочет пить? — удивился Элгар. Ему, как и всем, выросшим среди снегов, была непонятна потребность в воде.

          — Хочет, но не воды, — хмыкнул старик. — Его тело уже свое отжило, но душа голодает. Иный всегда был таким, сколько я себя помню. Думаю, он меня переживет.

          Повисло долгое, тягостное молчание.

          — Когда он увидел меня… — начал Элгар.

          — Знать не желаю.

          — Но…

          — Ты оглох? Я не желаю знать.

          — Почему Омрын не хочет рассказывать про Якунина? — Элгар сменил тему.

          Старик хмыкнул.

          — А с чего ты взял, что не хочет?

          — Он разозлился, когда услышал, что ты просишь эту сказку, — сказал юноша. — Омрын ведь помнит войну с таньгу? Я знаю, что он старше, чем выглядит.

          — Ты стал наблюдательным, — похвалил Умка.

          — Расскажи мне…

          — Не буду, — буркнул старик и перевернулся на другой бок.

          Элгар почувствовал несвойственное ему раздражение.

          — Как хочешь, — согласился он. — Только мне кажется, что все, кроме меня, про вашу с Омрыном вражду знают.

          — Наверное, так и есть, — после долгого молчания сказал Умка. — Но сегодня не расскажу. Может быть, в другой раз. Напомнишь мне.

          Он протяжно зевнул. 

          — Хватит болтать, — проворчал великан. — Нет никого хуже болтуна.

Умка перевернулся на спину и закрыл глаза. Он притворялся, что спит. Элгар знал, что старик засыпал тяжело и всегда мучился страшными снами.

          «Что ты видишь, когда уходишь в мир снов? — подумал юноша, глядя на своего наставника. — Что заставляет бесстрашного воина вздрагивать и шептать во сне?»

          Элгар прикрыл глаза и дал усталости затянуть себя в зыбкий сон.

 

Глава 3

          Стены снежного дома искрились в лучах дневного света. Для вождя и его семьи жилье строили несколько человек, их иглу всегда было больше и красивее других.

          Инира любила спать в просторном, хорошо проветренном помещении. В ее доме не было вечно шумящей толпы родственников, никто не спорил за удобное место для сна, не толкался ночью и не будил громким храпом или детским криком. Можно было подолгу лежать утром и предаваться мечтам о приближающемся беззаботном лете.

          Ветерок проник сквозь отверстие в потолке, неприятно кольнул холодом кожу, но девушка только улыбнулась. Инира откинула одеяло и потянулась, прогоняя остатки сна. Сегодня она спала непозволительно долго — проступок, за который другая женщина понесла бы серьезное наказание. Но Инира пользовалась среди соплеменников особым положением. Она была сестрой вождя, и всюду ее окружали почитание и суеверный страх. С тех пор, как ее брат впервые взял в руки копье и победил в поединке, она не знала нужды или тяжелой работы. Инира плохо помнила первые годы жизни, брат рассказывал, что тогда они часто голодали и не могли рассчитывать на помощь, но теперь такое было сложно себе даже представить.

          Впрочем, ее положение в племени редко занимало мысли Иниры. В этом году на щеку девушки нанесли татуировку — знак того, что она достигла брачного возраста. Инира пыталась представить себя женой удачливого, опытного охотника Анурята или силача Оки, но образы всех мужчин меркли, стоило сравнить их с братом.

          Молодой вождь был необычайно красив и невероятно силен, самой природой он был создан, чтобы править племенем. Инира росла, греясь в лучах этого живого солнца, и его свет затмил для нее весь мир. Девушка не могла восхищаться другими людьми. Мужчины тоже не стремились завоевать внимание красавицы: она была окружена ореолом беды и многие не могли забыть мрачные обстоятельства ее рождения. Поэтому хотя уже наступила весна, Инира была далека от того, чтобы принять решение…

          Девушка протерла глаза и начала одеваться. У нее были лучшие одежды из оленьей кожи и меха, но чаще всего Иниру можно было увидеть в простой кухлянке из птичьих шкурок. Ей не нравился запах оленей, как и все, что было связано с дикими кровожадными кочевниками-чавчу. В детстве она часто слышала истории про этих людей из-за моря, которые убивали ради развлечения и страшно пытали несчастных, попадавших к ним в плен.

          Одевшись, Инира покинула иглу. Снаружи было тепло, снег немного подтаял, напоминая о том, что скоро инук переберутся в летние жилища. Селение давно проснулось, его жители были заняты своей повседневной работой. Слава нового вождя привлекала людей со всего побережья, они слетались, как мотыльки на огонь. Всего за год племя, еще недавно слабое и малочисленное, увеличилось на тридцати человек.

          Сейчас в селении недоставало больше половины мужчин — молодой вождь собрал дружину и поехал проведать соседей. Амарок уже не раз проявлял невиданную щедрость, делился с соседями всем, что не было нужно его роду. Старейшины сначала обвиняли вождя в расточительстве, но потом смекнули, что таким образом он завоевывает преданность людей и увеличивает свою и без того немаленькую дружину.

          Инира оглядела опустевшее селение. Возле большого иглу возилась со шкурами старая Ахна. Инира любила ее, ведь старуха заменила ей мать. С мнением Ахны считались не меньше, чем с шаманом. Сама мудрая женщина неохотно давала советы и часто упоминала о том, что люди понимают ее слова так, как сами хотят — и, прежде всего, ищут в них подтверждение собственного мнения. В последний раз она настояла на своем, когда жители селения решили избавиться от маленьких близнецов, родившихся у женщины, которая сошлась со злым духом.

          Близнецы, впрочем, недолго обременяли старуху. Первые годы казалось, что мудрая женщина совершила ошибку. Дети росли маленькими и слабыми. Мальчик, которого Ахна назвала Амарок, постоянно подвергался нападкам сверстников и не проявлял способностей к охоте или воинским упражнениям. Однажды он убежал из дому и не возвращался несколько дней. Никто не знал, что произошло с Амароком, но вернулся он уже совсем другим: уверенным в себе и отважным. С годами мальчик стал выше и сильнее, он начал охотиться и рыбачить, ходить на моржа наравне с взрослыми. Хвастался, что справился бы и с медведем, доведись белому гиганту встретиться на его пути. В минувшем году Амарок отказался подчиняться старшим и сделался вождем племени. Все другие претенденты или погибли в поединке, или приняли верховенство человека, которого хотели убить в младенчестве.

          Его сестра, которую Ахна назвала Инирой, в детстве бралась делать любую работу по дому и обещала вырасти работящей женщиной. Сейчас она, к неудовольствию старухи, обленилась, хоть и по-прежнему безропотно помогала наставнице выделывать шкуры.

          — Как думаешь, Амарок скоро вернется? — спросила у старухи Инира.

          — Со дня на день, — прикинула Ахна, — путешествие больше недели не займет. Соседи с каждым годом свои селения ближе к нам переносят. Скоро и вовсе сюда переберутся.

          Инира представила что будет, если все живущие в округе инук переселятся в Катаюк. Иглу и летних шалашей станет много, как грибов, всюду будет слышен веселый смех и пение, а праздники станут такими шумными и веселыми, что будут слышны даже на другом берегу.

          — Все благодаря Амароку! — восхитилась братом Инира.

          — Да, — покивала старуха, — только гордый он стал. Забывает богов, не чтит стариков. Большая сила приходит с большой ответственностью.

          Девушке не хотелось спорить с Ахной. Она взяла плоский камень и принялась за работу.

          — Инира! — окликнул знакомый голос.

          Сестра вождя подняла голову. Перед ней, закрывая солнце, стоял высокий, широкоплечий инуит. Его звали Анурят и он был другим молодого вождя. Никогда не скрывая своих намерений, он открыто обхаживал Иниру. Девушка не любила его за резкий и сумасбродный нрав, хотя он и был хорош собой. Высокий, стройный, Анурят всегда носил длинное копье, к втулке которого, бахвальства ради, привесил медный колокольчик, который мелодично звенел при малейшем движении. Инира ненавидела этот звон, потому что он преследовал ее повсюду. 

          — Хочешь, помогу?

          — Не хочу, — нахмурилась Инира.

          — Амарок оставил меня присмотреть за тобой, — напомнил Анурят, улыбнулся и повторил, — давай помогу.

          — Не нужно.

          — Твой брат…

          Инира начала терять терпение. Она все же была сестрой вождя, и часть воинственного характера передалась ей.

          — Амарок ясно дал понять, что я сама выберу мужа, — вспылила красавица. — Не думай, что дружба с ним дает тебе права на меня.

          Мужчина дернулся, хотел ударить своенравную девушку, но сдержался. Насилие над женами осуждалось среди инук, но ни одна женщина еще не вела себя так нагло… Анурят пробурчал себе что-то под нос и отошел.

          — Ты напрасно его прогоняешь, — Ахна осуждающе посмотрела на воспитанницу. — Он сильный, и охотник из него хороший.

          — Какой мне с того прок? — Инира вытерла вспотевший лоб. — У меня и без него ни в чем нет нужды.

          Ахна покачала головой. Она знала что на самом деле Амарок с большим трудом убедил своего друга ухаживать за Инирой. Несмотря на всю свою красоту, девушку сторонились, и никто не желал себе такую невесту.

          — Знаешь, почему люди хотели убить тебя и твоего брата при рождении? — неожиданно спросила Ахна.

          — Наш отец не был настоящим человеком, — буркнула девушка.

          — Это половина правды, — признала старуха. — Но есть еще кое-что. Я говорила об этом с Амароком. Он просил меня не рассказывать тебе, но теперь я думаю, что ты должна знать…

          — О чем ты толкуешь? — Инира запуталась. — Скажи прямо.

          — Когда рождаются близнецы, то это как бы один человек, разделенный на две части. Ни одна из частей не может быть целым, пока существует ее половина.

          — Глупости, — Инира понимала, почему брат насмехался над суевериями старухи.

          — Это не глупости, — возмутилась Ахна. — Когда вы родились, одного из вас хотели убить. Я вмешалась и настояла, что в живых нужно оставить вас обоих. Но ты никогда не будешь свободна, пока твой брат жив. Ты всегда будешь частью…

          — Замолкни! — прикрикнула девушка.

          Ахна дернулась как от удара, нахмурилась и часто заморгала, сдерживая слезы. В мире инук преклонный возраст всегда предполагал всеобщее уважение. Старуха не привыкла, чтобы с ней спорили или тем более повышали голос в ее присутствии.

          Инира не стала просить прощения. Она сильно разозлилась на старуху, потому что отчасти вынуждена была признать ее правоту. Молодая красавица никогда не чувствовала себя неполноценной, но она находилась в полной зависимости от своего брата, и делала все, чтобы сохранить такую зависимость. Девушка понимала, что Амарок не может стать ее мужем — близнецы уже успели нарушить много табу, но такой союз не потерпело бы даже самое покладистое племя. К тому же она не была уверена, что вождь захочет себе такую ленивую жену…

          «Скорей бы он вернулся», — подумала Инира.

***

         Предыдущим утром на противоположном берегу пролива чавчу и моряне обсуждали грядущий поход против инук. После большого сбора Умка и Элгар не стали возвращаться домой, а сразу отправились в селение Улык, откуда решено было начать плавание.

          Там на воду спустили три больших байдары, с которых сняли всю рыболовецкую оснастку, чтобы облегчить их и разместить больше людей. Нашелся и провожатый, который взялся помочь воинам отыскать селение, в котором жил оскорбивший чавчу молодой вождь. Во время большого сбора Омрын отыскал и привел человека по имени Тиркыет, который утверждал, что был в плену у инук.

          — Прошлой весной схватили меня на Инетлине, — сказал Тиркыет. — Мы плавали на торг к островитянам. Ночью после угощения пришли инук, перерезали наших часовых. Меня вместе с уцелевшими угнали в плен.

          — Видел в бою их предводителя? — спросил Умка.

          — У них тогда был другой вождь, — бывший пленник покачал головой. — Когда мы прибыли на их берег, инук начали делить награбленное. Самую большую долю потребовал молодой воин. Я его запомнил, потому что у него лицо красивое, как пологий холм. Он так наглел, что я думал, его тогда на корм моржам пустят, но тогдашний вожак с ним согласился и уступил.

          — Сколько ты пробыл у них в плену?

          — До зимы. Когда море замерзло, я сразу убежал. За мной гнались, но нарты по тонкому льду не прошли, а бегом меня никто не нагонит.

          — Что еще скажешь про сыроедов?

          — Вождь у них при мне сменился. Старого вождя в поединке побил тот самый наглый красавец. Его имя Амарок. Многие его сильно боятся, думают, что он сын злого духа. После того как он троих убил в поединке — никто больше с ним не решается спорить.

          — Настоящий безумец, — сказал Умка. — Омрын, ты что скажешь?

          — Я видел этого Амарока когда тот еще мальчишкой был, — подтвердил торговец. — Он был слабаком, но даже из хилого щенка может вырасти бешеная собака. Знал я и его мать, женщину-шамана по имени Ная. Думаю, она и вправду со злым духом сошлась.

          — Женщина-шаман! — Умка сплюнул. — Да, тут добра не жди. Тиркыет, расскажи, где стояли сыроеды в последний раз. Куда и как нам плыть от Имегелина?

          — Найти их нетрудно, — кивнул проводник. — Племя у них большое, переезжают редко, и всегда держатся побережья. Если плыть от Имегелина прямо на восток, сразу на них наткнетесь. Может, день или два поблуждать придется…

          — Не придется, — уверенно сказал Умка и посмотрел на Элгара.

          Юноша знал, что старик больше полагался на его умение читать ветер, чем на путаные объяснения Тиркыета.

          — С нами пойдешь? — спросил Умка у беглого раба.

          — Пойду, — согласился тот. — Хочу инук должок вернуть.

          Омрын, до этого молча наблюдавший за разговором, решил вмешаться.

          — Я не понимаю, зачем нам плыть ночью, — сказал он. — Утром безопаснее и надежнее.

          — Не такие уж сыроеды дураки, — ответил Умка. — Если промышляют тем, что грабят соседей, то должны всегда ожидать нападения. Мы прибудем с рассветными сумерками, иначе они нас издалека увидят и успеют приготовиться.

          — Откуда ты знаешь, что мы рядом с ними пристанем, может, придется еще два дня их по побережью искать, как Тиркыет говорит?

          — Знаю, — буркнул старик и снова посмотрел на Элгара.

          — Тебе Иный сказал? Слышал, что вы к нему за советом ходили.

          — Да, Иный, — соврал Умка.

          Кавралин растерялся, он явно хотел еще поспорить, но понимал, что авторитет шамана был непререкаем.

          — Раз Иный так сказал, послушаемся его, — нехотя согласился Омрын.

          Умка и торговец еще раз обменялись неприязненными взглядами, и больше не возвращались к этому разговору.

          На рассвете было сделано жертвоприношение, чтобы предсказать итог рискованного похода. Жертвенный олень упал раной вверх и головой на восток, что было истолковано как благоприятный знак. Мужчины закончили приготовления, попрощались с друзьями и родственниками и оттолкнули лодки от берега.

          Против инук выступило три десятка человек. Все пошли охотно — у многих, как у Тиркыета, были свои счеты с новым вождем. Как выяснилось, Умка правильно рассудил, что молодой герой представляет большую опасность для луораветлан. Все, кто встречался с ним, в один голос говорили о нечеловеческой силе юноши и паническом ужасе, который он вселял в своих врагов. Инук нужно было преподать урок, и как можно скорее, пока они еще испытывали страх перед настоящими людьми.

          Из уже знакомых Элгару луораветлан в экспедиции участвовали Омрын и вождь морян  Рыгрин, который вел отряд из пяти жителей Улык. Кавралин сначала не хотел участвовать в набеге и согласился только под давлением предводителя чавчу Арепу. Тому нужен был надежный наблюдатель в сборном отряде из оленеводов и морян, где последних было большинство. 

          Когда лодки покинули мелководье, мужчины подняли паруса и взялись за весла. Ветер оказался благоприятным, что еще сильнее утвердило воинов в успешности похода — ведь сама стихия была на их стороне. Женщины вышли проводить храбрецов. Желая привлечь удачу, они забрались на самую высокую сопку и начали танцевать. Элгар наблюдал, как их пляшущие фигуры удаляются вместе со знакомым берегом, пока он совсем не скрылся, соприкоснувшись с горизонтом.

***

          После полудня луораветлан добрались до Имегелина и встали лагерем на каменистом берегу. Островитяне не приближались и предпочитали следить за пришельцами издали. Едва зашло солнце, как люди снова сели в байдары и продолжили опасное плавание. Море возле островов было по-прежнему заполнено покачивающимися на волнах льдинами. Плыть приходилось медленно и осторожно, длинными жердями непрерывно расчищая себе путь. На каждом судне поддерживался небольшой огонь в сосуде с жиром. Его использовали, чтобы греть руки, и не терять друг друга из виду.

          Одна байдара все же распорола днище. Ее команда выбралась на льдину и терпеливо дожидалась пока подойдут остальные лодки. Трем воинам не удалось избежать темной пучины. Как и большинство оленеводов, они не умели плавать и быстро уходили под воду, скованные холодом и страхом. Один из несчастных, который успел мертвой хваткой вцепиться в поплавок-пыхпых, все еще был жив, когда байдара Умки проплывала мимо. К тому времени бедолага уже сорвал себе горло и мог только тихо стонать, призывая товарищей на помощь. Они не могли отогреть несчастного, поэтому вытаскивать его из воды было бесполезно. Элгар хотел оборвать его мучения, но Тиркыет сказал:

          — Он теперь во владениях морского бога, пусть чернолицый насытится и защитит нас в обратном плавании…

          — Морского бога? — переспросил Элгар.

          — Да, черноликий Кереткун живет под толщей вод со своими женами.           Утопленников он съедает. Когда я бежал от инук по тонкому льду, то не раз видел его голову, высовывающуюся из проруби.

          Элгар хотел сказать, что он всю жизнь прожил у моря и ни разу не приносил жертву черноликому, но передумал. Умка не чтил богов и не боялся злых духов, но многие из-за этого считали старика безумцем.

          Утонувшая байдара задержала плавание, и подойти к негостеприимным берегам под покровом ночи не удалось. Небо уже начало светлеть, когда путешественники увидели впереди полосу чужой земли. Берег казался мертвым, словно выгоревшим. Ни кустика, только голые темно-серые склоны, на которых среди подтаявшего снега лежали редкие скелеты вынесенного морем плавникового дерева.

          Элгар прищурил глаза, пытаясь почувствовать парящих в воздухе птиц, прочесть следы людей в легком ветре. Ничего. Чужой берег не отзывался на зов, он молчал: грозно, внушительно, враждебно. Элгар вздрогнул, когда сидящий рядом с ним мужчина вскрикнул и указал рукой в сторону земли. Там, среди камней и крупной серой гальки суетилось несколько человек — это были рыбаки, они возились со снастями. Рядом с водой лежали маленькие одноместные каяки. Увлеченные своим занятием инук не смотрели в сторону моря, поэтому не сразу заметили приближение чужаков. Байдары уже вышли на мелководье, когда рыбаки, наконец, увидели их. Они начали быстро сворачивать сети и уносить улов, уверенные, что успеют сбежать до того, как медлительные лодки незваных гостей достигнут каменистого берега…

          — Нельзя, чтобы сыроедов предупредили, — прорычал Умка.

          Элгар потянулся за луком, старый медведь без слов понял воспитанника и выпрыгнул за борт. Он поднял фонтан брызг, но вода не доставала ему даже до пояса. Примеру Умки с запозданием последовали остальные. Схватившись за борт, великан двинулся к берегу, увлекая за собой облегченное судно. Когда к нему присоединились другие мужчины и начали толкать байдару — она полетела по волнам быстрее, чем на веслах.

          Элгар поднял лук и устроился на носу. Земля стремительно приближалась, инук уже бросили снасти и схватились за оружие. Зазвенела тетива, стрела просвистела в воздухе, один из суетящихся на берегу мужчин вскрикнул и упал. Рука Элгара метнулась к колчану. Одну за другой, он прикладывал стрелы к тетиве, и навскидку спускал их. Перед глазами сверкали бусинки поднимаемых брызг, медный напульсник на руке Элгара нагрелся от ударов тетивы…

          Нос лодки ударился о берег, и юноша спрыгнул на твердую землю.

          — Всех! — изумленно воскликнул Омрын.

          — Да твой мальчишка стрелами траву срежет! — восхищенно выдохнул Рыгрин.

          Другие мужчины тоже стали в голос восхищаться мастерством лучника. Из четырех рыбаков-инук ни один не стоял на ногах. Двое погибли на месте: стрелы угодили им в голову и в шею. Один бился в предсмертной агонии, зажимая покрасневшими от крови руками живот, еще один пытался отползти вверх по склону, неуклюже волоча раненную ногу. Элгар подскочил к нему и резким движением вогнал в его горло стрелу, тут же дернув ее назад. Раненый издал протяжный хрип, в его пробитой гортани забулькала кровь. Чавчу недовольно заворчали, у них не принято было сразу добивать врагов. Умка похвалил воспитанника.

          — Все верно сделал, — прогудел он. — Некогда с ним возиться…

          — Жаль, — заметил Рыгрин. — Видно храбрым был воином, не кричал совсем.

          Элгар пожал плечами. Жизнь окончательно покинула тело рыбака и его легкая, отважная душа вороном взмыла к стальному небу.

          — Вам еще будет, кого замучить сегодня, — тихо сказал юноша.

          Всем убитым мужчинам перерезали горло и положили их тела лицами в землю, чтобы они никогда больше не увидели солнечный свет. Элгар жадно следил за растекающимися по гальке липкими темно-красными лужицами. Пока кровь рыбака застывала на его пальцах, юноша едва сдерживался, чтобы не облизать их. У него внутри все дрожало, ликовало в предвкушении предстоящей резни. Это волнение не укрылось от Умки.

          — Разделимся, — сказал он. — Элгар и Тиркыет, останетесь стеречь байдары.

          — Да ты что, Умка?! — возмутились луораветлан. — Кто идет в сражение, оставив лучший лук дома? Пусть твой парень будет с нами!

          — Я сюда не лодки сторожить пришел! — крикнул Тиркыет.

          Умка сильно толкнул его в грудь, так что беглый раб чуть не упал.

          — Будешь делать, что я говорю, иначе отправишься на корм к своему Черноликому богу, — сказал великан.

          — Ты сильнее, — опустив глаза, сдался Тиркыет, — тебе решать.

          Больше никто не решился спорить с вожаком.

          Поскольку все свидетели высадки были перебиты, луораветлан не торопились. Самого проворного мужчину послали в разведку, выгаданное время использовали, чтобы подготовиться к бою. Моряне надели панцири из искусно прилаженных дощечек, каждая из которых была обтянута оленьей кожей. Чавчу ограничились тем, что подвязали ремнями рукава и штанины, чтобы не запутаться в них во время боя. Самый громоздкий доспех был у Омрына: целиком из железных пластинок, блестящий, как рыбья чешуя, он не только прикрывал грудь, но и защищал ноги длинным, до самых колен подолом.

          — Погляди, ну и трус, — сказал Тиркыет, пока кавралин облачался в железо. — В такой скорлупе ему и не повернуться, где уж там врага бить!

          Омрын услышал его слова и нахмурился, но не ответил. Он и не собирался вступать с врагом в единоборство: единственным оружием торговца был лук. Элгар с интересом наблюдал, как Омрын прилаживает тетиву.

          Луки для оседлых жителей были излюбленным орудием ведения войны, любой луораветлан мог поражать цель за триста, а то и за четыреста шагов стреляя одинаково ловко и с левой, и с правой руки. У Элгара был отличный лук из лиственницы, усиленный китовым усом и для большей прочности оплетенный по спинке сухожильями. Выпущенная из него стрела с небольшого расстояния могла насквозь пробить лахтака. Но по сравнению с оружием Омрына он казался детской игрушкой. Лук кавралина был вдвое больше, с оленьим рогом посредине и толстой тетивой. Натянуть его можно было, только упершись в перехват ногой. Омрын с гордостью погладил свое сокровище и забросил его за плечо.

          — Нападем по моему сигналу, — Умка показал костяной свисток из оленьего позвонка.

          — Вы, чавчу, — кивнул он пришлым оленеводам, — будете набрасывать арканы на летние жилища инук и валить их. Как повалите — сразу копьями их дырявьте вместе со всеми, кто внутри.

          — Знаем, знаем, — проворчали гости из тундры. — Не в первый раз в бой идем.

          — Я отвлеку всех, кто успеет взять в руки оружие, — продолжил Умка. — Если повезет — прикончу их вождя. Омрын нас стрелами с возвышенности прикроет.

          Они дождались возвращения разведчика, который принес хорошую новость: стойбище инук было совсем рядом, часовых вокруг нет, а мужчины ушли и забрали с собой почти всех собак, которые могли почуять пришельцев и предупредить хозяев.

          — Даже жаль, что все так складно выходит, — пожаловался Умка. — Можем вождя не застать.

          — Перебьем его родных — пусть потом нас сам ищет, — сказал Омрын, который явно не горел желанием дожидаться возвращения мужчин-инук.

          — Верно, — согласился старый медведь. 

          Напоследок каждый из воинов надел особый убор из волчьей головы, с дырками вместо глаз. Все шапки были богато украшены бусинами, ремешками и красными лентами. Там, где только что стояла группа людей появилась стая волков, вставших на задние лапы.

          — Налетим на них, как кэле, — хохотнул Умка, — пусть от страха разум потеряют.

          — Перебьем, как линялых гусей в тундре, — засмеялись оленеводы.

          Закончив приготовления, мужчины двинулись вверх по склону холма. Последним, неуклюже переваливаясь в тяжелых доспехах, шел Омрын. Другие воины то и дело подшучивали над ним, но кавралин отмалчивался, не вступая с ними в перебранку.

          — Трус, — сквозь зубы процедил Тиркыет.       

          Он был раздражен и зол, потому что хотел участвовать в набеге: убить врага, почувствовать запах крови… Элгар вздохнул, сжал лук двумя руками и опустился на землю, привалившись спиной к борту байдары. Ему оставалось только ждать и слушать шепот волн.

***

          Инира терпеливо помогала Ахне, когда услышала страшный вой, похожий на волчий. Девушка вздрогнула и выронила шкуры. Вой повторился, ближе и громче. Ахна обхватила голову руками и застонала:

          — Чавчу! 

          Инира недоуменно посмотрела на нее. Девушка не понимала, отчего та так испугалась? Ведь это просто оголодавший, отбившийся от стаи волк, привлеченный к человеческому жилью запахами. Ахна подалась вперед и вцепилась в руку девушки.

          — Нужно бежать, — прошептала мудрая женщина.

          Инира огляделась: брат увел с собой многих мужчин, но все же для защиты селения остались сильные и решительные воины, известные на всю округу своей отвагой и подвигами. О какой опасности могла идти речь? Возможно, раньше чавчу наводили страх на инук, но с появлением Амарока все изменилось…

          — Что это еще такое? — проворчал Анурят. — Какой-то странный зверь. Отчего он подошел так близко?

          — Скорее, хватайте копья и ножи, — Ахна замахала дрожащими руками. — Они сейчас будут здесь!

          — Кто? Не пони… — он не договорил.

          Стрела, взлетевшая с вершины сопки, ударила мужчину в спину. Анурят едва не упал. Инира увидела человека, который спустил тетиву. Он привстал и снова поднял лук, выбирая себе новую цель. Инук наконец-то поняли, что означал странный вой, и бросились врассыпную. Не успели защитники вооружиться, как на них, как стая хищников, налетел большой отряд.

          Сперва Инира подумала, что разгневанные тщеславием инук боги наслали на гордецов злых духов. Пришельцы скалили зубы, выли и ничем не напоминали людей: у них были по-звериному острые уши. Потом один из нападающих упал, страшная маска слетела с его головы, и оказалось, что это человек, с искаженным лицом, спутанными волосами и злыми глазами, но все же живой человек.

          Врагов вел мужчина в одежде из белого меха. Такой высокий и широкоплечий, что Инира даже сначала приняла его за вставшего на задние лапы медведя. Боевое копье с кривым железным наконечником выглядело детской игрушкой в его громадных ладонях, но разило без промаха, насмерть. Он легко отбросил первого подскочившего к нему инуита и тут же ударил другого. Копье с хрустом врезалось ему в висок, брызнула кровь.

          — Спрячься в иглу, — приказала Ахна.

          Инира не обратила на нее внимания. Сестра вождя не собиралась прятаться, как старуха или ребенок. Девушка схватила длинный нож для разделки мяса и попыталась ударить предводителя чавчу. С неожиданной ловкостью гигант увернулся, перехватил ее руку и швырнул девушку на землю. Она выронила нож, и чья-то нога тут же отбросила его. Но прикончить Иниру великан-чавчу не успел, его отвлек Анурят.

          Друг Амарока еще не успел вытащить застрявшую в спине стрелу, но одной этой раны оказалось мало, чтобы вывести его из боя. Ахна справедливо назвала Анурята опытным воином, он увернулся от нескольких выпадов противника и даже сумел оцарапать копьем его руку.  Но силы были слишком неравными, великан-чавчу бесстрашно бросился на охотника, обхватил его руками и повалил. Некоторое время они катались по земле, Анурят был силен, но справиться с медведем в облике человека ему было не под силу. Хрустнули кости, и обмякшее тело инуита осталось лежать, беспомощно разбросав руки, как тряпичная кукла. Воспользовавшись неразберихой, Инира успела отползти и спряталась возле своего иглу.

          Бой продолжался. Несколько человек укрылись во временном жилище из шкур. Подскочившие налетчики набросили на него веревку и повалили прямо на головы защитникам. Те запутались и оказались придавленными жердями, поэтому враги легко закололи их. Белый гигант одновременно сражался с тремя противниками, его копье свистело в воздухе, молниеносно отбивая и нанося удары. Казалось, что защитники вот-вот будут разбиты, и женщины с детьми окажутся во власти безжалостных пришельцев… но тут раздался протяжный, знакомый свист. Сердце Иниры радостно забилось, она увидела приближающиеся с востока нарты, заполненные людьми. Это возвращались охотники. Инук начали торжествующе кричать — теперь они превосходили нападающих числом более чем втрое. Чавчу поняли, что победить малой кровью не удастся, и начали отступать.

          Инира выпрямилась во весь рост, замахала руками приближающимся саням. Она хотела первой приветствовать спасителей, но стоило ей сделать шаг из своего укрытия, как что-то тяжелое ударило девушку по голове. Ноги Иниры подкосились и в глазах потемнело.

***

          — Сколько еще ждать?! — в третий раз возмущенно выкрикнул Тиркыет.

          Элгар покосился на гребень сопки, над которым белело поднявшееся солнце. За то недолгое время, что они провели у байдар, Тиркыет успел до смерти утомить его. Сначала проводник старался быть терпеливым, потом начал ругаться и сквернословить, проклинал Умку и рвался спасать его, вбив себе в голову, что тот попал в засаду. Элгару пришлось пригрозить убить дурака, если он вздумает уйти. Юноша и теперь сидел со стрелой, наложенной на ослабленную тетиву.

          — Напрасно меня оставили, — бурчал Тиркыет. — Да разве они знают инук? Кто лучше меня их знает? Целый год я среди них прожил, целый год рабом у них был…

          Элгар уже собрался снова прикрикнуть на беспокойного проводника, как вдруг на верхушке сопки возникла фигура. Тиркыет испуганно подскочил и схватился за короткое метательное копье.

          — Это Омрын, — остановил его Элгар.

          — Что он делает?

          — Бежит.

          Кавралин двигался неуклюже, подобрав руками железный подол доспеха. Сильно разогнавшись, он не удержался на ногах и с грохотом покатился вниз по склону. Тиркыет нервно рассмеялся.

          — Толкайте байдары! — едва поднявшись, заорал Омрын.

          — Что случилось? — спросил Элгар.         

          Кавралин не ответил. С разгону вбежав в воду, он навалился на борт лодки, пытаясь сдвинуть ее в одиночку. Тиркыет уже поднял руку, чтобы ударить труса, но тут появился Умка с остальными воинами. Элгар быстро пересчитал приближающихся мужчин и понял, что в бою они потеряли только двоих человек.

          — Эй-эй! Готовьте лодки! — крикнул Умка.

          Когда они приблизились, Элгар рассмотрел, что старый медведь тащит с собой пленника, небрежно перекинув его через плечо, как тушу убитого животного. Времени на расспросы не было — на гребне сопки появились заливающиеся лаем собаки, а следом и преследователи-инук.

          — Мы бежим от боя?! — взвился Тиркыет.

          Умка обернулся и резко ткнул его в ухо.

          — Три десятка воинов приходит к сотне и оставляет после себя гору трупов, — прогудел он. — Мы не бежим, мы просто притомились…

          Он не договорил, потому что рядом с его ногой по камням чиркнула стрела.

          — Да что же вы стоите?! — тонким голосом закричал Омрын.

          — Собаки… — Умка выразительно посмотрел на своего воспитанника.

          Элгар вздохнул и прикрыл глаза. Он потянулся к разъяренным животным, готовым разорвать непрошеных гостей. Собаки резко остановились, потеряли охотничий азарт и перестали лаять. Заскулив и поджав хвосты, животные попятились прочь от берега.

          Удивляться было некогда, чавчу навалились на байдары и быстро вывели их на мелководье. Инук стреляли на ходу, но не смогли ранить никого из отступающих врагов. Когда луораветлан уселись на весла, Элгар взял лук, прицелился и выстрелил. Черная молния взвилась к небу, и с берега послышались крики и ругань. Несколько вражеских стрел ударились о воду рядом с бортом байдары. Юноша увидел незримую тень ворона, взмывшую в небо над тем местом, где упал подстреленный инук. Души умерших воинов всегда обращаются черными воронами…

          — Мы не бежим, мы уходим, — заметил Элгар.

          Умка одобрительно хлопнул воспитанника по плечу.

          — Они будут нас преследовать?

          — Вряд ли, — хмыкнул старик. — Мы их здорово напугали. Сыроеды сначала залижут раны, а только потом начнут трясти кулаками и грозиться отомстить.

          — Что их вождь? — Тиркыет присоединился к разговору. — Убили его?

          — Лучше, — хохотнул Умка и кивнул на пленника, которого бросил на дно байдары.

          Элгар поднялся, чтобы посмотреть на добычу. Пленник отпрянул и тонко закричал, закрывая при этом лицо руками.

          — Нашел время чужих жен таскать, — фыркнул Рыгрин.

          Умка помрачнел и нахмурился. Другие мужчины решили, что он разозлился, но Элгар понял, что за ошибку совершил старый медведь. Юноша силой отвел руки, которыми пленница закрывала лицо. Молодая женщина была невысокого роста, сложнее было оценить ее фигуру, она была закутана в просторную кухлянку и плащ с большим капюшоном, подбитым серым мехом. В таких капюшонах инук носили новорожденных детей. Пленница, однако, не была чьей-то женой или матерью — Элгар почувствовал это, едва поглядев на ее бегающие, испуганные черные глаза. Она была поразительно похожа на молодого вождя. Такие же выразительные глаза и белая кожа, разительно отличающаяся от обветренных лиц морян или грубой внешности охотников и кочевников.

          — Живая? — спросил Умка. — Я уже думал, что насмерть задавил, пока нес.

          Элгар продолжил рассматривать пленницу как диковинного зверька.

          — Кто ты такая? — спросил юноша.

          — Оставь ее, — посоветовал Умка. — Она, небось, языка настоящих людей не понимает.

          — Амарок за эти слова сдерет с тебя шкуру и натянет на боевой барабан, — прошипела пленница.

          Луораветлан расхохотались.

          — Не сегодня, — утирая выступившие от смеха слезы, сказал Рыгрин. — Сегодня ваш волк битым ходит.

          — Что же вы удирали с нашего берега, как тюлени от касатки? — лицо девушки раскраснелось, а голос дрожал.

          Она старалась вести себя вызывающе и грубо, но Элгар не чувствовал в ней даже малой толики силы, которую излучал вождь инук.

          — Осторожнее с ней, малыш, — предупредил Умка. — Это бешеная собака, хоть по ней и не скажешь. Во время боя она меня чуть ножом не пырнула.

          — Я свяжу ей руки, — предложил Элгар.

          Он без труда справился с этой задачей, хотя пленница изо всех сил сопротивлялась и ругалась. Остаток пути девушка молчала и старалась не смотреть на Элгара. По какой-то причине он пугал ее больше остальных гребцов, хотя и не участвовал в набеге.

***

          Они вернулись на Имегелин, когда солнце наполовину скрылось за линией горизонта. В сгущающихся сумерках остров был угрюм и молчалив. На месте их вчерашней стоянки осталось много чужих следов, но островитяне, невидимые и неуловимые, как кэле, по-прежнему не показывались.

          Вскоре запылал костер, и трое оленеводов начали танцевать вокруг яркого огненного цветка, хлопая в ладоши и песнями восхваляя свою удачу. Их тени скользили по крутому склону, касаясь белесой полосы прибоя. Элгар видел двух кэле, наблюдающих большими, как у нерпы, глазами за танцем чавчу. Он посмотрел на них и погрозил морю колчаном с оставшимися стрелами. Испуганные кэле с громким всплеском скрылись в темной воде.

          — Тюлени? — вскинулся Рыгрин, увидев расходящиеся круги.

          Люди подбежали к берегу, но не нашли ничего, кроме камней и вынесенных морем водорослей. Сматывая прикрепленный к гарпуну линь, Рыгрин решил выплеснуть разочарование на пленнице, которая за время их отсутствия успела подползти поближе к костру. Он несколько раз ударил ее ногой. Девушка сжалась, но не проронила ни звука.

          — Оставь ее в покое, — приказал Умка.

          — Не указывай нам, Умка, — вмешался Тиркыет, он затаил на старого медведя обиду за то, что тот не позволил проводнику участвовать в нападении, — поход закончился, ты нам больше не предводитель.

          — Умолкни, — проворчал великан.

          — Пусть лучше скажет, кого ты поймал, — предложил Элгар.

          Тиркыет и Омрын возвращались в другой байдаре и еще не успели разглядеть пленницу. Рыгрин подтащил ее к костру, чтобы все смогли разглядеть красивое лицо и спутанные волосы.

          — Похожа на молодого вождя! — загалдели люди, которые месяц назад участвовали в переговорах на Имегелине.

          — Ну? — поторопил Умка.

          — Видел ее… — Тиркыет нахмурился, пытаясь вспомнить, — инук ее сторонятся, слышал, как они что-то о каких-то тунерак говорили.

          — Ничего ты не знаешь, сопляк, — сказал старый медведь, — держали там тебя в помойной яме, нечистоты у сыроедов выгребал. Омрын, ты что скажешь?

          Кавралин пожал плечами:

          — А что говорить? — он явно знал больше, но, как и положено торговцу не желал просто так распускать язык. — Убейте ее, чтобы не возиться без толку.

          Другие воины тоже обратили внимание на спор по поводу пленницы. Никто еще не успел решить, как быть с ней, и теперь каждый спешил высказать свои предложения.

          — Убьем девку и оставим тело на берегу! — предложил Тиркыет.

          — Решил покормить моржей? — фыркнул Умка. — Ее обглодают до того, как сыроеды сунутся сюда.

          — Значит, нужно отрезать ей голову и послать их вождю!

          — Кто повезет? Может ты?

          — Струсил, Умка!

          Великан молча схватил проводника за горло и поднял его над землей. Тиркыет, вцепившись в громадный кулак, смешно задергал в воздухе ногами.

          — Ты что-то сказал?

          — Он ничего не сказал, — поспешно вмешался Рыгрин.

          Умка отпустил наглеца, тот сел на землю, жадно глотая воздух. Во время ссоры пленница медленными шагами пятилась прочь от разъяренного великана, пока не наткнулась на Элгара. Она вздрогнула и рванулась прочь, но юноша быстро схватил ее и прижал к себе.

          — Луораветлан, настоящие люди, — как ругательство, выговорил Умка. — Вот-вот вцепимся друг другу в глотки из-за бабы. Это моя добыча, и я еще не решил, как ею распорядиться. Что скажешь, лисенок?..

          Элгар продолжал крепко держать пленницу, она не пыталась вырваться.

          — Необычный попался улов, — задумчиво проговорил юноша. — Взгляните-ка.

          Он силой заставил девушку вытянуть связанные руки и разжать ладони. Даже в тусклом свете догорающего костра было заметно отсутствие мозолей. Руки красавицы были чистыми и мягкими, как у младенца.

          — Како! — изумленно воскликнул Умка. — Видно, сыроеды ее чтут как богиню.

          Умка склонился над девушкой и силой поднял ее подбородок.

          — Что скажешь? — проревел он.

          — Мой брат снимет с тебя шкуру и натянет ее на барабан!

          — Скорее уж я его натяну, — расхохотался Умка. — Не снимая шкуры…

          Тиркыет не разделял веселья.

          — За жену или ребенка мы могли бы выменять что-то ценное. Но много ли он даст за свою сестру?

          — Мы не похитители, — сплюнул Омрын. — Торговать людьми дурное дело. Пусть таньги и коряки этим промышляют. Говорю, убьем ее, будет инук урок.

          — Погоди… — Тиркыет похлопал коротышку по плечу. — Послушай-ка, Омрын. Да и вы, люди.

          Он увел чавчу и морян в сторону, что-то вполголоса обсуждая с ними. Элгар догадался, что беглый раб придумал как навредить Умке.

          — Мы в бою потеряли Гыргола и Таната, — проговорил Умка. — А на этом трусе — ни царапины. В следующий раз с копьем первым в бой пойдет, уж я прослежу. Да еще Омрына решил подговорить.

          — Отчего все-таки между тобой и Омрыном такая вражда? — спросил Элгар.

          — Самые жестокие ссоры всегда между братьями, — ухмыльнулся старик.

          — Омрын твой брат? — удивился юноша. — Он же…

          — Сопляком был, когда я уже весь Юг исходил? — подсказал Умка. —      Первой женой моего отца была Чейвыне по прозвищу Великанша, моя мать. Когда она умерла, отец долго горевал, но потом взял себе вторую жену. От нее-то Омрын родился. Отец говорил, что он в деда ее удался. Тот тоже был большим хитрецом и коротышкой.

          — Продавец иголок? — юноша вспомнил недавний рассказ.

          Умка кивнул. Никогда раньше старый медведь не говорил о своих близких родственниках, и тем более не упоминал о родстве с Омрыном. Элгар хотел расспросить великана подробнее, но не успел.

          — Тише, лисенок. Кажется, они до чего-то договорились.

          — Ну что, сглупил, Умка? — подошедший Тиркыет ухмыльнулся. — Думал, схватил вождя, а оказалось, бесполезную девку приволок.

          — Что приволок — то мое, — хмуро отозвался великан.

          — Мы посовещались и решили, — подхватил Омрын. — Ты больше не нашего рода, Умка, живешь сам по себе, твой дом — твои порядки…

          — Ты тоже не нашего рода, Омрын, — старый медведь напрягся, его лицо помрачнело. — Только я сам ушел, а тебя прогнали. Многие про то забыли, но я не забыл. Помощь мне ваша не нужна, сам управлюсь. Только тому, кто тронет мою добычу, я руку оторву.

          — Много воли взял, Умка! — рявкнул Тиркыет. — Не один ты сражался, не одному тебе и девка достанется!

          Мужчины начали громко спорить и ругаться. Оказалось, что Тиркыет и Омрын не всех убедили в своей правоте, слово за слово, и оленеводы согласились, что прав Умка. Пленница, напуганная угрозой скорой расправы, прижалась к Элгару и задрожала. Вздрогнув от ее прикосновения, юноша невольно опустил руки. Его ноздри защекотали ее растрепанные темные волосы. Она тотчас опомнилась, отпрянула и сверкнула злыми черными глазами. Элгар почувствовал необъяснимую грусть и обиду, как будто у него отняли нечто дорогое и важное.

          — Да что мы спорим, их же только двое! — воскликнул Тиркыет и выхватил нож.

          Это было последним, что он сделал в жизни. Элгар подскочил и ударил. Кулак юноши с хрустом врезался в горло проводника, Тиркыет захрипел и повалился замертво, продолжая сжимать бесполезное оружие. Рыгрин попытался ткнуть Элгара копьем, но тот с невероятной быстротой и ловкостью перехватил оружие и вырвал его из рук нападающего.

          — Кэля! — заголосили оленеводы и испуганно попятились прочь. — Не приближайся! Мы вам вреда не желаем, в ваши ссоры не лезем.

          — Трусы! — взвыл Рыгрин.

          — Довольно, — Элгар встал между Умкой и возмущенной толпой.

          Его грудь высоко вздымалась, кровь стучала в висках. Унять ярость стоило больших усилий, но юноша справился.

          — Не желаете нам помогать — уходите, — сказал Элгар, обращаясь к кавралину. — Пленницу мы вам не отдадим. Кто не согласен, пусть дерется со мной на копьях.

          Как и в большой яранге во время общего сбора, Элгар почувствовал, что люди боятся его сильнее, чем Умку. Старик был понятным и знакомым страхом — он пугал своей силой и свирепым нравом, другое дело его воспитанник. Никто не мог предугадать, что было у Элгара на уме. Люди заволновались, их решимость стала исчезать.

          — Плывите с ними тогда в одной байдаре, — Омрын обратился к испуганным оленеводам.

          Те явно были готовы одолеть море вплавь, лишь бы не приближаться к Элгару, но согласились. Торговец ушел и увел с собой морян, недовольных принятым решением.

          — Вижу, вырос ты малыш, — улыбнулся Умка. — Скоро прогонишь старика, буду тебе обузой.

          Элгар смолчал.

          — Что теперь будем с ней делать? — спросил старик.

          Он не захотел отдавать пленницу из гордости, старость давно лишила его плотских желаний, и красавица для Умки была не более чем бесполезной игрушкой.

          — Как тебя зовут? — спросил Элгар у пленницы.

          — Инира, — она гордо вскинула голову.

          — Так ты сестра вождя?

          Девушка кивнула.

          — Он придет за ней, — уверенно сказал Элгар. 

Глава 4

          Инира открыла глаза и попробовала пошевелиться. Связанные руки и ноги отозвались тупой болью. Девушка подавила стон. Она попыталась успокоиться и собраться с мыслями. Сначала Инира подумала, что ее разбудил чей-то хриплый крик, но теперь поняла, что это был храп огромного мужчины. Он лежал на спине и звуки, вырывающиеся из его приоткрытого рта и большого кривого носа, напоминали моржовое пение. Второй мужчина, напротив, спал очень тихо, но Инира чувствовала его присутствие. Это было гнетущее, неприятное ощущение. Девушка решила, что такое же чувство она испытала, однажды заглянув в глаза связанного волка, которого поймал и привез домой ее брат.

          Она прищурилась, пытаясь привыкнуть к темноте.

          Инира не понимала, зачем ее оставили в живых, и какие ужасы ждут ее теперь. Вчера она была готова умереть, но теперь вернувшаяся жажда жить смешивалась со страхом перед пытками, которым подвергнут пленницу чавчу. О жестокости оленеводов ходили легенды, а эти двое, по-видимому, пугали даже своих сородичей.

          «Умка и Элгар, — вспомнила Инира их имена, — белый медведь и снежная лисица».

          Очень подходящие имена, возможно, на  самом деле это прозвища, которые они получили за свой необычный облик. Когда на острове между ними и другими чавчу началась ссора, Инира решила что это шанс воспользоваться неразберихой и сбежать. Но отряд крепких мужчин не решился схватиться с двумя наглецами. Какие зверства они совершили, чтобы заслужить такое уважение? Инира помнила, в скольких поединках победил ее брат, прежде чем стать вождем племени. Ему даже пришлось убить двоих претендентов. «Ради будущего блага», — сказал тогда Амарок. Он был прав… или нет? Инира вспомнила жестокое нападение на их родное селение. Чавчу убивали всех кого могли поймать и крушили все, что попалось им под руку. Было ясно, что целью налета были не пленные или добыча, они пришли, чтобы уничтожить инук, а не установить над ними свою власть, как поступали прежде.

          «Это не его вина, — убеждала себя Инира, — Амарок не виноват в нападении».

          Чавчу пришли к ним мстить за нанесенную обиду, но это не оправдывало их коварство и жестокость. Амарок объявил им войну и дал время на подготовку, как издревле было заведено на севере. Походы и бои должны были начаться только летом. Не его вина, что чавчу ухитрились пробиться через ледоход, найти селение Катаюк и напасть на него в отсутствие вождя. Он не виноват в том, что она попала в плен.

          Инук не знали, насколько изменились луораветлан после того, как этот народ встретился с таньгу и Якуниным. Новая эпоха с новыми законами и правилами войны пришла на север под грохот пушек и ружей. Укрепившиеся за время конфликта связи между родами не спешили ослабевать, и настоящие люди всего за месяц могли созвать большой сбор и собрать ополчение. Война с таньгу научила их пренебрегать капризами погоды, устраивать ночные засады и согласовывать действия отрядов из сотен или даже тысяч воинов. Только сократившаяся численность луораветлан мешала им окончательно покорить или истребить окрестные народы.

          Девушка твердо решила, что она должна как можно скорее сбежать и навредить чавчу. Лучше всего — убить во сне великана и его странного спутника. Потеряв таких сильных воинов, враги тотчас присмиреют. Возможно, она даже сможет спастись, если найдет рядом с жилищем врагов каяк или байдару.

          Но едва она оказалась в землянке, как чавчу связали пленницу по рукам и ногам, не оставив никакой возможности освободиться. Бросив девушку на пол, мужчины что-то долго вполголоса обсуждали. Сестра вождя понимала язык луораветлан, но смысл разговора не смогла уловить. Медведь и лисица и говорили-то не как люди, знакомые слова не желали складываться в понятные предложения, так что Инира вскоре перестала слушать и заснула.

          Теперь, проснувшись и привыкнув к темноте, она смогла осмотреть внутреннее убранство просторной землянки. Сквозь отверстие в кровле пробивался тусклый свет, по которому Инира поняла, что было раннее утро, и солнце еще не взошло. В центральное помещение, где располагался очаг, вели два прохода. Один, надежно закрытый шкурами, служил выходом наружу, другой, куда более узкий, очевидно, вел в кладовую. Там наверняка можно было найти ножи или другие острые инструменты.

          Медленно, стараясь не поранить руки о жесткие веревки, Инира поползла в сторону кладовой. Каждое движение отдавалось болью во всем теле. Она преодолела почти половину расстояния, когда великан перестал храпеть и шумно сел на своем ложе из белых шкур. Инира едва не закричала от ужаса. Старик отрывисто кашлянул, прочищая горло, потом поднялся на ноги. Инира закрыла глаза, снова притворяясь спящей, но великан не обратил на нее никого внимания. Переступив через лежащую пленницу, он направился к выходу, но вдруг обернулся и сказал, обращаясь к темному нутру своего жилища:

          — Я не вернусь до вечера.

          Сначала Инира подумала, что так старик хочет предупредить домашнего духа, чтобы тот надежно берег дом, но потом заметила поблескивающие в темноте глаза молодого чавчу. Инира не выдержала этого пронзительного, изучающего взгляда и уткнулась в скверно пахнущие шкуры.

          — Все-таки встретишься со старейшинами? — спросил юноша у старика, продолжая их неоконченный разговор.

          — Нет, только без толку время потрачу, — пробурчал великан. — Там      Омрын уже побывал, наплел им своего вранья.      

          Старик ушел, хоть Инира и видела, как великан убивает ее сородичей, девушка огорчилась его уходу. Между безжалостным воином и молчаливым юношей она выбрала бы общество первого без колебаний.

          Скрипнула лежанка, Инира приоткрыла глаза и увидела у своего лица тесные кожаные сапоги. Юноша склонился над ней, Инира почувствовала, как его дыхание шевелит ее волосы. Она сжалась и задрожала. Чавчу взялся за веревки, которыми были обмотаны руки и ноги пленницы, сильно потянул и развязал узлы. После чего отвернулся и ушел. Инира еще долго лежала, не смея пошевелиться. Потом села, выплюнула набившуюся в рот шерсть и огляделась.

          В землянке никого не было, только тлели едва заметные огоньки углей в очаге. Девушка дрожащими руками ощупала запястья. Веревка до крови врезалась в тело и оставила глубокие следы. Инира была уверена, что чавчу вот-вот вернутся. Инуитка бросилась в кладовую. Ей удалось найти широкий нож с костяной рукоятью. Прижимая оружие к груди, сестра вождя решилась покинуть землянку.

          Снаружи было холодно, дувший с моря ветер превратил свод валкарана в ледяной конус. Инира не помнила, как чавчу привезли ее в это одинокое жилище. Она ожидала, что окажется в стане врага, в окружении кровожадных мужчин, но вместо этого оказалась в заснеженной пустоши. Неподалеку лежал прикрытый навесом рыбацкий каяк, рядом с ним виднелись следы полозьев от двух саней. Ни людей, ни собак видно не было.

          «Они ушли, — поняла Инира, — просто ушли и бросили меня…»

          Сначала Инира обрадовалась, вопреки здравому смыслу решив, что ее посчитали мертвой. Девушка попыталась сдвинуть каяк и спустить его на воду, но лодка оказалась слишком тяжелой, вдобавок примерзшей к земле. Нужно было развести рядом огонь, чтобы лед оттаял. Инира решила проверить, далеко ли до воды. Она поднялась на вершину холма и посмотрела на море. Ей тотчас перехватило дыхание, сердце отчаянно забилось, и на глазах выступили слезы. Всякая надежда на спасение исчезла.

          Налетевший ветер сорвал с головы девушки капюшон и разметал спутанные волосы. Огромные волны разбивались о берег, вынося на него остатки льдин. Беспокойная поверхность моря до самого горизонта была покрыта белыми полосками бурунов. Судя по темному небу и клубящимся тучам, которые еще не успел разметать ветер — буря началась недавно и не собиралась прекращаться. Даже если бы Инире удалось спустить на воду каяк, никакой возможности отплыть от берега или поставить парус не было. В такую погоду лучшие рыбаки предпочитали держаться от воды подальше. 

          Ею овладел страх. Никогда в жизни девушке не приходилось надолго отлучаться из своего племени. Она не привыкла к одиночеству, не привыкла самостоятельно думать и принимать решения. С самого рождения ее жизнь подчинялась неписанным правилам и традициям народа инук. Столетиями племя оттачивало распорядок жизни — неизменный и подчиненный суровой необходимости. Инира ждала от плена пыток, насилия и страданий, но оказалось, что страх перед одиночеством и неизвестностью способен пересилить страх перед болью или смертью. Она поймала себя на мысли, что желает возвращения чавчу.

***

         Прибрежную равнину устилал неглубокий снег, по которому нарты шли быстро и легко, увлекаемые вереницей разномастных собак. Амарок от души рассмеялся, поигрывая ивовым кнутом. Обычно юноша не жалел собак, но сегодня он был расположен благодушно. Всю округу уже облетело известие о том, что мужчины Катаюк встретились на островах с наводящими ужас чавчу и заставили тех уплатить дань. Такого не помнили даже седые старики. Инук всегда жили в страхе перед нападением с противоположного берега. Впервые по безоговорочной власти луораветлан над другими народами был нанесен серьезный удар. Молодой вождь понимал, что для того, чтобы окончательно освободиться от скопившегося за столетия страха, недостаточно взять с чавчу богатую добычу. Теперь инук должны нанести врагам сокрушительное поражение: сжечь их дома, убить мужчин и угнать в плен детей и женщин…

          Для такого масштабного и рискованного предприятия недостаточно было дружины, набранной из мужчин селения Катаюк, поэтому Амарок решил напомнить соседям, чьей милостью они живут, кто поддерживает мир в их землях и помогает им в случае нужды. Поездка удалась на славу. Вождь совершил путешествие по окрестным стойбищам, чтобы убедиться в верности соседей. Всюду молодого героя встречали подарками и богатыми пирами. У юноши голова шла кругом от поздравлений и заверений в вечной дружбе. О его подвигах слагали легенды, старики и шаманы падали ему в ноги и называли «атаник» — отец, предводитель. Теперь он был уверен в том, что когда придет время летнего похода против чавчу не меньше двух сотен инук соберется под его предводительством. А ведь совсем недавно его род едва выживал в заледенелой пустыне, до блеска обгладывая кости редкой добычи.

          Во время посещения далекого от побережья селения Чиливик, Амарок оказался окружен группой любопытных детей. Они рассматривали его с опаской и жадным любопытством.

          — Ты тот самый атаник? — спросил серьезный предводитель чиливикской ребятни.

          — Я, — юноша присел, чтобы дети могли лучше рассмотреть его.

Дети обступили легендарного вождя, их руки сначала осторожно, потом все смелее начали ощупывать гостя, один малыш забрался ему на плечи.

          — Расскажешь, как стать самым сильным? — серьезно спросил мальчик.

          — Нужно стараться, — сказал Амарок. — Много работать и никогда не сдаваться. Когда упал, всегда вставать и не убегать от испытаний.

          — Тебе говорить легко, ты конечно силачом родился!

          Амарок грустно улыбнулся. Маленький инуит не мог ошибиться сильнее. Когда ему было столько же, сколько этим детям, в тщедушном теле Амарока не было и крупицы нынешней силы. Ахна рассказывала, что даже сначала приняла его за мертворожденного, настолько он был бледным и тщедушный.

          «Когда ты все-таки открыл рот и закричал, — говорила старуха, — я поняла, что появился на свет человек большой силы и большой судьбы. Поэтому я назвала тебя Амарок».

          Амарок — волк-гигант. Божество и чудовище, хозяин тундры и повелитель ветров. Несчастливое имя, говорили жители Катаюк. В детстве будущий вождь был с ними согласен — гордое имя было для него, немощного и трусливого, насмешкой. Другие дети избивали слабака, не разрешали присоединиться к играм. Сильнее всего ему доставалось от Нанухака, сына тогдашнего вождя. Те дни остались в памяти Амарока как время унижений, время длинных и холодных ночей.

          — Бесполезный слабак, — услышал он однажды обрывок разговора. — Я как-то проходил мимо дома старухи и услышал, что внутри кто-то плачет. Думал, сестра его хнычет и окликнул, а это оказался мальчишка. 

          — Зачем только Ахна их приютила?..

          — Собакам скормить, хоть какая-то польза будет…

          Сгорая от стыда и бессилия, Амарок следующим утром забрался в дом обидчика и украл охотничье копье. Несмотря на пронизывающий холодный ветер, предвещающий бурю, мальчик покинул селение и отправился в тундру. У него не было саней и упряжки, только теплая зимняя одежда. Весь день будущий вождь бесцельно бродил по снежной пустыне. Он знал, что не сможет развести костер или тем более в одиночку убить тюленя. Амарок понимал, что из него не выйдет охотника — слишком хрупким и немощным было его крохотное тело. Он добровольно пошел на смерть, потому что считал себя слабее сестры. Один из близнецов должен был умереть, чтобы дать другому возможность выжить.

          К вечеру мальчик вышел к побережью, совершенно обессиленный и сломленный. Он не хотел возвращаться домой, к тому же заплутал и вряд ли смог бы найти селение Катаюк, даже если бы захотел. Опираясь на украденное копье, он решил идти по берегу моря, пока хватит сил.

          С наступлением сумерек стало холоднее, с моря то и дело налетал пронизывающий ветер, больно жаля кожу на открытом лице. Амарок оглядел однообразный пейзаж и вздрогнул, увидев извивающуюся нить дыма, которая тянулась к темнеющему небу. Подстегиваемый надеждой и любопытством, мальчик заторопился к источнику дыма. Он без труда отыскал костер, рядом с которым, греясь, сидели двое незнакомцев. Оба носили подбитые мехом кожаные кухлянки, стоптанные сапоги и по всей видимости были устроившимися на отдых охотниками. У одного из незнакомцев была густая черная борода, лицо другого было незапоминающимся и рыхлым, как будто вылепленным из грязного снега.

          — Путник,  — приветствовал незнакомец. — Подходи, обогрейся у нашего костра.

          — А где твои собачки? — неприятным, тонким голосом спросил его спутник.

          — Нет у него собачек, — сказал бородач. — Он заблудился и проголодался. Поешь с нами, ужин вот-вот готов будет.

          На огне действительно стоял котелок, в котором плавали кусочки мяса. Амарок сглотнул и приблизился к костру. Свет вырвал из ночи его худощавую детскую фигурку, закутанную в теплые одежды. Незнакомцы переглянулись, их глаза заблестели в свете пламени.

          — Злые времена, — пробурчал бородатый мужчина. — Слабый род избавляется от лишних ртов.

          Инук редко отпускали пышные бороды, но грубое лицо охотника заросло почти до самых глаз. А лоб, наполовину скрытый поддерживающим волосы кожаным ремешком, был изборожден старыми шрамами.

          — Чего стоишь? — немного неуверенно спросил бородач. — Что это у тебя там? Рыбка?

          Амарок свободной рукой вцепился в пустую котомку, другая рука сжала древко копья.

          — Боишься нас, что ли? — мужчина неприятно рассмеялся. — Или мясца не желаешь?

          — Не хочу собачатину, — Амарок мотнул головой.

          Он заметил, что у путешественников не было никаких котомок или саней с запасами, поэтому мальчик решил, что они решили съесть собак из своей упряжки.

          — А кто сказал, что мы собак едим? — ухмыльнулся бородач.

          — А что?

          — Подойди, погляди.

          Амарок осторожно заглянул в котелок. Там плавали крупные ломти мяса и розовая человеческая рука. Даже раздувшись в кипятке, она была слишком маленькой, чтобы принадлежать взрослому инуиту. Мальчик вздрогнул и отпрянул. Он споткнулся, неудачно упал и выронил копье.

          — Не хочешь нашего ужина, тогда шагай отсюда, — сказал людоед.

          — Хочет. Вижу, что хочет, — заметил его бородатый сотрапезник. — Садись рядом с нами, волчонок. Все равно тебе некуда идти.

          Амарок хотел убежать, но исходящая от мужчины странная, притягательная сила удержала его. В сказках и легендах пожиратели человечины были безумцами, одержимыми злыми духами.

          Тунерак — так называли бестелесных обитателей тундры инук. Холодные, враждебные человеку, они странствовали по ледяным просторам, собирали кости не погребенных мертвецов и разносили болезни. Амарок не раз слышал, что его отцом тоже был тунерак.

          «Твоя мать долгим летом сошлась с хозяином тундры, — сказала как-то Амароку соседка. — Так-то ты и появился на свет, подкидыш!»

          Но больше она не упоминала об этом, а мальчик боялся спрашивать. Другие дети же только били его и кричали: «Ангиак! Ангиак!». Подкидыш, недочеловек…

          — Не бойся, — продолжил бородач, с интересом наблюдая за замешательством маленького ребенка. — Мы тебя не съедим. Мы едим только зверей, не себе подобных.

          — Значит, вы варите не человека? — облегченно спросил Амарок.

          — Не человека? — незнакомцы еще раз переглянулись и засмеялись. — Мы варим двуногого зверя. Какая разница, как он себя называл при жизни? В этих краях каждый считает только себя настоящим человеком. Глупцы, они просто звери! Не то, что я, или он или ты.

          Успокоенный, Амарок присел возле костра.

          — Так-то лучше, — незнакомец добродушно хлопнул мальчика по плечу.

          Амарок против воли улыбнулся, впервые в жизни почувствовав, что его обществу рады. Он сразу же поверил в то, что угодившая на ужин охотникам дичь не имела ничего общего с людьми. Что с того, если ее ободранная лапа смахивает на человеческую руку? 

          — Попробуй, — бородач зачерпнул плошкой похлебку и предложил мальчику.

          Амарок вежливо поблагодарил и сделал глоток. Варево получилось жирным и вкусным. Мальчик зажмурился от удовольствия и облизнулся. Он не помнил, когда в последний раз ел горячую пищу. 

          — Смотри-ка, нравится, — хмыкнул бородатый охотник. — Еще будешь?

          Мальчик закивал. Втроем они быстро выпили содержимое котелка и съели хорошо проварившееся мясо. Наступила ночь, небо сверкало россыпью звезд, ветер утих, и на побережье опустилась необычная тишина. Амарок наелся и почувствовал, что начинает засыпать. Он хотел попросить незнакомцев взять его с собой.

          — Вы откуда? — осторожно спросил мальчик.

          — Мы? — усмехнулся незнакомец. — Мы твои родичи, волчонок. Просто раньше никогда не виделись. Спи, утром ты все поймешь.

          Амарок почувствовал, что проваливается в сон. Лица мужчин расплылись и превратились во что-то страшное, нечеловеческое. Он хотел кричать, но не мог выдавить из себя ни звука. Небо приблизилось к земле, звезды сделались ярче и больше. Амарок начал искать знакомые созвездия, но не смог найти ни одного. Это было чужое небо. Мальчик понял, что спит и перестал сопротивляться нахлынувшей слабости.

          Он проснулся ранним утром, еще до того, как солнце начало подниматься над успокоившимся морем. Незнакомцы исчезли, растаяли, как сон, и не оставили после себя никаких следов, кроме остывшего кострища. Амарок протер глаза и удивился тому, что больше не чувствует холода. Он встал, глубоко вдохнул наполненный морской солью воздух и рассмеялся. Легко и радостно, как ни разу не смеялся за свою недолгую жизнь. Он чувствовал приятное тепло, растекающееся по всему телу.

          Желая проверить пределы переполнявшей его энергии, Амарок побежал по берегу. Он изо всех сил старался загнать себя, но дыхание не сбивалось, и мышцы не болели. Амарок не хотел возвращаться домой с пустыми руками. После непродолжительных блужданий по берегу, мальчик нашел тюленье лежбище и подкрался к нему. Охота на ларгу в брачный период была под запретом у инук, и в тот день будущий вождь впервые нарушил табу. Брошенное твердой рукой копье глубоко вонзилось в ближайшего тюленя. Раненное животное попыталась сбежать, и распугало своими криками сородичей. Тюлень почти дополз до проруби, когда силы оставили его. Амарок, ступая по кровавому следу, подошел к добыче и долго рассматривал ее. Тюлень дрожал и медленно умирал, глядя на своего убийцу большими выразительными глазами.

          «Если у зверей могут быть человеческие глаза, — задумался Амарок, — значит, у них могут быть и человеческие руки?»

          Без особого труда мальчик дотащил добычу домой. Ему навстречу вышли все жители. Впереди бежала Инира. Она бросилась ему на шею и вся перемазалась в крови тюленя. Амарок узнал, что прошлой ночью пропал Нанухак, сын старого вождя. Его искали всем селением, но не смогли найти ни следа. Амарок не задумывался о судьбе своего бывшего мучителя. Люди шептались о том, что тщедушный сирота вошел в сговор с тунерак, чтобы погубить Нанухака и забрать его силу. Вождь хотел отомстить за сына и убить подкидыша, но и его настигла странная смерть. На следующий день после возвращения Амарока белый медведь ворвался в селение. Он громко рычал и скалил свирепую морду, покрытую шрамами, распугал людей, но не тронул никого, кроме вождя. Люди нашли в разоренном жилище его изувеченные останки и с тех пор не пытались навредить сироте.

          …Усилием воли Амарок заставил себя прервать воспоминания. Вот показался холм, за которым было расположено его родное селение. Другие участники долгой поездки должны были вернуться раньше. Амарок задержался, чтобы в одиночестве исполнить ритуал подношения Седне, владычице моря. Он не хотел, чтобы люди, восхищавшиеся его храбростью, видели, что даже их бесстрашный вождь порой обращается за помощью к богам. Его сердце было свободно от страха перед возмездием высших сил, он не раз пренебрегал их волей и оставался невредим, только долг перед воспитавшей его старухой побуждала юношу исполнять обряды.

          «Седна разгневается», — бубнила Ахна, дрожа над тусклым огоньком жирника.

          «А если богов нет?» — спросил однажды у нее Амарок.

          «Если богов нет», — повторял он себе. Эти слова стали единственной молитвой юноши, надеждой на то, что никто, кроме людей не осудит его поступков. А люди… спросите их, благодаря кому сегодня звучат радостные песни, благодаря кому кладовые ямы в леднике доверху наполнены мясом? Кто призвал к порядку похитителей жен и устрашил воинственных соседей? Всюду, от ледяного края мира до теплых южных земель, услышишь имя молодого вождя, которого вскоре со страхом будут вспоминать и за морем.

          «Пусть судят! Если богов нет… пусть судят».

          Повзрослев, Амарок стал вспыльчивым, легко склонным и к ненависти, и к любви. Ему нравилось представлять, что в его груди горит пламя, раздуваемое ветром. Пламя, которое то заполняло его целиком, то спадало, превращаясь в теплый, трепещущий огонек.

          Амарок рассмеялся и еще раз прошелся кнутом по спинам ездовых собак. Упряжка отозвалась дружным лаем и ускорила ход. Нарты взобрались на вершину холма, пропахивая в рыхлом снегу глубокий след. Ему хватило одного взгляда на селение, чтобы почуять неладное. Не хватало привычных звуков: громких голосов хлопочущих по хозяйству женщин, лая собак и радостных криков ребятни. Он заметил, что временные жилища были сложены, одно сгорело, с другого сняли все шкуры. Их пустили на странные свертки в человеческий рост, которые лежали возле воды. Амарок не сразу понял, что это тела убитых, которые готовили для похоронного обряда. Вождь с запозданием понял, что дом подвергся нападению.

          Когда Амарок остановил нарты у большого иглу, ему навстречу вышла Ахна. Старуха сильно хромала и опиралась на палку.

          — Что случилось? — спросил вождь.

          — Чавчу пришли, — сказала старуха, — мстить за обиды. Напали на нас без предупреждения, пока вас не было.

          Амарок почувствовал, как в нем поднимается неудержимая волна гнева.

          — Убиты? Враги убиты?

          Ахна покачала головой.

          — Где Инира? — растерянно спросил Амарок. Случилось то, чего он страшился больше всего на свете — он снова почувствовал себя испуганным ребенком.

          — Чавчу забрали ее.

***

         Элгар был зол. Обида и раздражение были редкими для него чувствами, тем более в отношении Умки. Когда они вернулись с Имегелина, Элгар предложил старику взять пленницу и отправится в Вэлвыхты, где еще оставались после большого сбора оленеводы.

          — Пусть сама им расскажет про своего брата, — предложил юноша.

          — Без толку, — старый медведь заупрямился. — Ей не поверят. Скажут, что сыроедка себе цену набивает. Сестру сильного вождя пытать не станут, или отдадут кому-то в жены, или просто убьют.

          — Но…

          — Я сказал, не поеду в Вэлвыхты! — прервал Умка.

          По мнению Элгара это было безрассудством. Их поход считали большой удачей, но главного они не добились. Предводитель инук уцелел и, скорее всего, сейчас готовит ответное нападение. Юноша полагал, что целью врагов станет селение Улык. До мыса Пок’ыткын инук было несложно добраться, а жители Улык дали для похода байдары и сами принимали в нем участие. Поэтому месть соседей сначала должна была обрушиться именно на них.

          — Их вождь там станет свою сестру искать, — сказал Элгар.

          Нужно было убедить оленеводов Арепу повременить с отъездом и дождаться лета на побережье, чтобы в случае опасности прийти на помощь морянам. Умка был уверен, что они не согласятся.

          — У них своя война с коряками будет, — напомнил старик.

          — Разве Омрын их не убедит?

          Умка раздраженно отмахнулся.

          — Омрын скорее пойдет к сыроедам и скажет, что девчонку я забрал, — пробурчал он. — Для него нет большей радости, чем мою смерть приблизить.

          «Что же между вами произошло?» — подумал Элгар, но спрашивать не стал. Такая продолжительная вражда не могла начаться по пустячному поводу. Луораветлан распалялись быстро, но не умели подолгу помнить обиды.

          Спор со стариком закончился ссорой. Умка утром собрался и ушел, не сказав куда. Элгар разозлился на него и решил, что лучше сам повезет сыроедку к оленеводам. Пусть заберут ее и забудут произошедшую из-за пленницы ссору. Он даже развязал девушку, но все же понял абсурдность этой затеи. У него не было знакомых чавчу, а ходившие с ними в поход оленеводы боялись юношу так сильно, что отказывались даже плыть с ним в одной байдаре. Скорее всего, его прогонят и даже не пустят в стойбище.

          Оставив пленницу в землянке, юноша снарядил упряжку и уехал. Ему нужно было время, чтобы успокоиться и обдумать свои действия. Как всегда, одиночество принесло внутреннее спокойствие, и к Элгару вернулась обычная рассудительность. Запасенных на зиму припасов хватало до конца лета, и в охоте не было нужды, но юноше захотелось свежего мяса, и он подстрелил лахтака. На такого зверя положено было идти с особым копьем, в одежде из тюленьих шкур, чтобы подобраться к цели на нужное расстояние. Элгар не стал соблюдать традиций — он издали пустил стрелу с такой силой, что та насквозь пробила шею тюленя, тотчас оборвав его короткую жизнь. Юноша порадовался, что зверю не пришлось долго мучиться.

          Закрепив тушу на санях, Элгар двинулся в обратный путь. Он не боялся, что во время его отсутствия пленница сбежит — деваться ей было некуда, да и вздумай она затеряться в тундре, собаки легко бы нашли ее по следу.

          «Да и потеряется, что мне за беда?» — решил Элгар.

          В середине дня небо на востоке озарилось заревом. Странные погодные явления случались на севере, но такого зрелища Элгар никогда не видел. Казалось, где-то вдалеке горит громадный, в два человеческих роста, костер, извергающий клубы черного дыма. Сначала юноша испугался, потому что зарево было расположено в той же стороне, что и его дом. Но потом решил что это совпадение, и на самом деле огонь никак не связан с валкараном Умки.

          Он вернулся вечером. Девушка сидела у лаза в землянку, она успела где-то перепачкаться, все красивое лицо было покрыто черными пятнами. Завидев приближающиеся нарты, пленница встала и побежала ему навстречу, потом опомнилась и остановилась, застыла, как снежное изваяние. Юноша отпустил собак и отвязал свою добычу. Он заметил, что сестра вождя прячет что-то за спиной и догадался, что она нашла в кладовой нож. 

          — Разделай тушку, — попросил он.

          — А если я тебя в спину ткну? — дерзко спросила пленница.

          — Не ткнешь. Займись лучше лахтаком.

          Элгар присел на один из разбросанных вокруг валкарана камней и стал делать перья для стрел. Пленница неуверенно повертела в руках нож и направилась к лежащему в покрасневшем снегу тюленю. Элгар отложил перья и принялся с интересом наблюдать за ней. Девушка с трудом приподняла тяжелую тушку и потащила ее к плоскому выщербленному широкому камню, на котором обычно резали мясо. Тюлень продолжал кровоточить и оставлял за собой на снегу глубокую красную борозду. Элгар зажмурился. С глухим шлепком мертвое тело легло на камень. Девушка запыхтела, нож с хрустом врезался в замерзшую плоть…

          — Тебя зовут Инира, так?

          Пленница молча продолжила кромсать тюленя.

          — Расскажи что-нибудь про своего брата, — попросил Элгар, чтобы отвлечь себя от вида крови.

          Инира проворчала в ответ что-то неразборчивое. Она резала очень неловко. Нож раз за разом соскальзывал и противно скрежетал о камень.

          — Может у тебя лучше выйдет руками?

          Она уже по локоть перепачкалась, Элгар еще не видел такой неряхи.

          — Мой брат великий воин! — пробурчала Инира. — Он убьет тебя…

          — И натянет кожу на барабан, — продолжил Элгар. — А зачем ему так много барабанов?

          Инира ударила мертвого тюленя, нож снова выскользнул из ее руки. Элгар рассмеялся.

          — Ты и вправду на него очень похожа, — хмыкнул он.

          — Мы родились вместе и никогда надолго не расставались, — похвасталась девушка. — Он придет за мной. Обязательно придет.

          — Значит, он хороший брат? — сказал юноша. — Уже нашел тебе подходящего мужа?..

          Инира снова заворчала, пытаясь кончиком ножа подцепить край тюленьей кожи, чтобы отделить от нее мясо.

          — Не порти кожу, — попросил Элгар, — на поплавки пойдет.

          Пленница пробурчала вполголоса что-то неразборчивое.

          — Ты не похожа на других инук, — заметил юноша.

          — А ты много инук видел?

          — Да.

          «На Имегелине их и вправду была целая толпа…» 

          — Я и мой брат не простые люди, — важно сказала Инира, — наш отец не был человеком.

          — Кем же он был?

          — Хозяином тундры, — она прекратила резать тушу и посмотрела на юношу. — А куда ушел твой отец?

          — Он мне не отец, — сказал Элгар.

          Глаза девушки сузились.

          — А кто? Ты преображенный мужчина? — она усмехнулась.

          Элгар не разозлился. «Преображенными» мужчинами или женщинами северяне называли тех несчастных, кому кэля приказывали сменить пол. Таких людей сторонились и боялись, потому что они часто становились сильными шаманами. Луораветлан не считали «преображение» оскорблением, но другие народы часто высмеивали их. Инира была далеко не первой, кто предположил такую связь между юношей и Умкой.

          — Он мне как отец… — Элгар задумался над тем, что на самом деле связывало его со старым воином. — Но не родня.

          — А кто родня? — не отставала Инира.

          — Я не знаю… — Элгар никогда не задумывался о своих настоящих родителях. Умка как-то обмолвился, что Элгару было всего два или три года от роду, когда он подобрал его.

          — Так ты чавчу или нет? — продолжила расспросы пленница.

          Элгар вздрогнул. Она задала вопрос, который мучил юношу уже очень давно.

          «Луораветлан я или нет?  Я настоящий человек или мне просто позволили жить рядом с людьми?»

          Юноша решил, что не обязан ей отвечать. Он указал на тушу, напоминая женщине о незаконченной работе. Инира нахмурилась, и продолжила сдирать с тюленя шкуру.

          — Все равно ты не воин, — заключила она. — Я тебя в бою не видела.

          — А вдруг это я стрелы пускал?

          — Ты? Да куда тебе! Я видела, что стрелял Омрын, коротышка в доспехе. Мы его давно знаем. Раньше он приходил к нам, чтобы торговать, до того как… — она запнулась.

          — До того как твой брат решил нас ограбить? — подсказал Элгар.

          Девушка с размаха вонзила нож в мясо и повернулась к собеседнику.

          — А что, только вам грабить можно? Только вам убивать можно? Кто вы такие, чтобы присваивать такое право?

          — Луораветлан, — без колебаний сказал Элгар, — настоящие люди.

          — Чавчу вы! Оленные люди! — крикнула Инира.

          — Я не чавчу. У меня оленей нет.

          — Сам не знаешь кто, безродный пес! Коротышка стрелял, а не ты. Где тебе лук натянуть!

          В ней говорила накопившаяся злоба и отчаяние. Элгар неторопливо поднялся, обошел залитый кровью плоский камень и достал из седельной сумки на упряжке свои лук и колчан.

          — Куда попасть? — спросил он.

          Инира огляделась, не нашла подходящей цели и решила сделать ее сама. Она отбежала от землянки на большое расстояние и из разбросанных мелких камушков быстро сложила небольшую горку, водрузив на нее попавшуюся под руку птичью кость.

          — Сюда! — крикнула девушка и отбежала.

          Элгар ухмыльнулся, нащупал кончиками пальцев колючее оперение, глубоко вздохнул, одним движением привычно натянул лук, резко вскинул его и выстрелил. Стрела сорвала с каменной пирамиды белую кость, завертелась и зарылась в снег.

          — Попал! Попал! — с детским восторгом закричала Инира.

          Обычно серьезное, сосредоточенное лицо Элгара против воли озарила веселая мальчишеская улыбка. Инира неожиданно улыбнулась в ответ. Они смотрели друг на друга и чувствовали, как их улыбки умирают и превращаются в нелепые гримасы. Элгар отвернулся первым, глупая сцена почему-то уязвила его.

          «Волк может улыбнуться своей добыче, но добыча не должна улыбаться в ответ», — подумал юноша.

          Чтобы отвлечься от странных мыслей, Элгар отрезал от тушки кусочек сырого мяса и попробовал его.

          — Нужно развести костер и поджарить.

          — Не получится, — Инира покраснела.

          — Что?

          — Я сожгла все топливо, — тихо призналась девушка. — А жир весь вылила в море…

          Элгар обошел валкаран и обнаружил на берегу черные остатки огромного кострища. Он сразу понял, что за странное зарево видел в небе по возвращению с охоты. Такого расточительства он себе и представить не мог. Инира покорно шла за ним, ожидая наказания. После проведенного в одиночестве дня, после странного разговора физическое насилие стало казаться ей даже привлекательным. Но Элгар не поднял на пленницу руку. Он присел рядом с остывшим пеплом и потер лицо руками.

          — Спасибо хоть дом не сожгла, — пробурчал он и рассмеялся. Инира уставилась на него, как на безумца.

          — Больше ничего не натворила? — спросил Элгар.

          — Нет.

          — В следующий раз оставлю тебя связанной, — предупредил юноша.

          — Лучше вам меня сразу убить, — заявила Инира. — Или я ночью веревки перетру и зарежу вас во сне.

          — И зарежешь, — поддержал ее Элгар. — А дальше что?

          — Сбегу…

          — Куда? До ближайшего жилья три дня пути. Заблудишься и замерзнешь.

          Инира посмотрела на каяк.

          — Ты его сама даже не сдвинешь, — хмыкнул юноша. — А если спустишь на воду — отсюда до пролива еще добраться надо. Станешь плыть вдоль берега, тебя схватят моряне из Улык.

          Пленница сжала кулаки в бессильной ярости, но спорить не стала.

          — Жир у нас есть, — подумал вслух Элгар, — вторую кладовую ты вряд ли нашла. Нужно набрать хвороста.

          Девушка подумала, что они пойдут к морю собирать плавник, но юноша направился к упряжке.

          — Ты, Инира! — позвал он. — Держи.

          Он бросил ей снегоступы. Чавчу называли такую обувку «вороньи лапки».  Они состояли из каркаса продолговатой формы оплетенного ремнями. Закрепив «лапки» на подошвах обуви можно было ходить или скользить по глубокому снегу.

          — Пойдешь перед санями, дорогу расчищать, — сказал Элгар.

          Девушка не стала спорить. Она готова была выполнять любые приказы чавчу, только бы не остаться снова в одиночестве. Пока Инира возилась с завязками на снегоступах, Элгар снарядил упряжку. Он погрузил на нее маленький складной шатер, в котором можно было укрыться от непогоды или переночевать.

          — Куда мы едем? — Инира решилась на вопрос.

          — Недалеко. К утру вернемся.

          — Я бы плавник собрала…

          — Нет, — Элгар мотнул головой, — здесь его почти нет. Горит скверно, тепла не дает. Нужно много хвороста набрать. Снег уже начал таять, скоро упряжку придется отложить до зимы.

          На маленьких санях не осталось места для каюра, и юноша пошел рядом с ними, поигрывая остолом. Упряжка сдвинулась с места, Инира шла впереди, утаптывая снег широкими подошвами «вороньих лапок». Сначала она старалась и работала изо всех сил, но скоро начала уставать и решила, что пусть лучше нарты увязнут или сломаются. Однако, загруженная упряжка, хоть и глубоко зарывалась в снег, шла ровно и легко. Собаки напряженно пыхтели, Инира шумно ломала снег, Элгар звенел остолом.

          Так продолжалось несколько часов, по истечению которых Инира выбилась из сил. Ее ноги разболелись и налились тяжестью. Когда Элгар наконец-то остановил упряжку, девушка сильно запыхалась и едва переступала с ноги на ногу. Небо уже начало темнеть, на нем уже загорелась самая яркая звезда, которую луораветлан называют Воткнутый Кол, и начали появляться другие созвездия. Еще один весенний день подходил к концу.

          Они остановились возле низины, которую образовало глубоко утопленное в землю узкое речное русло.  Река не была замерзшей и едва слышно журчала в вечерней тишине. Инира присела отдохнуть, отдышалась и огляделась — и только тогда заметила то, что сразу должно было привлечь ее внимание. К шепоту воды примешивался странный скрип. Она посмотрела на берег реки и увидела чудовищ. Их тела были мучительно изогнуты, исковерканы и переплетались длинными конечностями, похожими на щупальца. Ветер раскачивал чудные создания, и они издавали тот самый необычный скрип. Элгар бесстрашно шагнул в сторону реки. Потревоженные присутствием человека, черные птицы спорхнули с насиженных мест.

          — Стой! — крикнула Инира.

          Юноша обернулся, проследил за ее взглядом. Сначала он решил, что она увидела в роще волка или медведя. Что могло скрыться за этими маленькими хилыми деревцами?.. Нет, никакой живности. Ивы, ольха и узкая река. Потом он понял причину ее страха и рассмеялся.

          — Неужели ты не знаешь что это? — спросил Элгар, указывая на деревья.

          Инира уже догадалась. После того, как увидела насколько безжизненными были напугавшие ее существа. Они напоминали скелеты, костяки каких-то невиданных животных объеденные мышами и высушенные ветром.

          — Я никогда сама не видела… мне говорили, что дерево растет как цветы.

          Элгар, выросший на рассказах Умки о дальних краях, понимал ее страх и восторг. Даже в мире луораветлан рощи или тем более леса были редкостью — нужно было путешествовать много дней на юг, чтобы достичь стены из зеленых елей, пройтись по лесной подстилке и увидеть разнообразие трав и растений, неизвестное суровой тундре. На сером пустынном берегу, где жили инук, редкостью наверняка были даже крошечные кустики, а все топливо и материал состоял из плавникового дерева, принесенного течением. Инира впервые в жизни увидела живые деревья.  

          — Разве тебя они не пугают? — спросила Инира.

          — Нет.

          Инира нервно рассмеялась собственному вопросу.

          — Конечно, не пугают. А вот мне страшно…

          Она поежилась и отступила от рощи еще на один шаг. Элгар хотел успокоить девушку — и на мгновенье потерял бдительность. Инира сильно ударила его ногой под колено, вцепилась в протянутую руку и принялась выкручивать ее. Элгар попытался вывернуться, и они вместе упали в снег, покатившись по склону холма к текущей в низине речушке. Когда они остановились, девушка продолжала тянуть на себя руку Элгара, а он мог только громко кричать от боли и кусать снег.

          Поняв, что вырваться не удастся, юноша прекратил борьбу. Инира не ожидала, что он сдастся так легко, и инстинктивно ослабила хватку. Элгар воспользовался этим, резко выдернул руку, освободился и тотчас подмял девушку под себя. Она вскрикнула, попыталась отбиваться и дважды ударила его кулаком по лицу. Элгар выругался, выплевывая набившийся в рот снег вперемешку с кровью, и сильнее придавил вырывающуюся девушку.

          — Никого не убьешь, выкручивая руку, — зло прошипел он сквозь зубы. — Надо бить в горло или душить!

          Элгар сильнее сжал шею Иниры. Девушка подавилась криком и прекратила сопротивляться. С заметным облегчением он отпустил пленницу и поднялся, отряхивая попавший в волосы и за шиворот снег.

          — А лучше сразу ножом, — вывернутая рука ныла и неприятно дрожала.

          Девушка отползла ближе к ручью, не поднимаясь на ноги.

          — Чего ты ждешь?! — не выдержала она. — Убей меня, чего еще ждать?

          Элгар, вполголоса ругаясь, продолжал разминать руку.

          — Никогда бы не подумал, что ты такая сильная, — проворчал он.

          — Убей меня!! — завыла девушка.

          Юноша поморщился. От криков у него начала болеть голова. Левой рукой он распустил поясной ремень, снял с него широкий охотничий нож и швырнул его на землю.

          — Сама себя убей, — раздраженно пробурчал Элгар и повернулся спиной, показывая, что не будет препятствовать.

          Инира подхватила упавшее оружие, рванула из ножен и, разбрасывая снег, бросилась на стоящего спиной Элгара. Он не стал защищаться, просто присел, так, что девушка споткнулась, налетев на него, и сразу же распрямился, перекидывая ее через себя. Перед глазами Иниры мелькнула белая земля со следами ее ног, лицо Элгара, серое небо, снова земля… она рухнула на снег.

          — Быстро учишься, — усмехнулся Элгар. — Это хорошо.

          Девушка растянулась на снегу. Она была оглушена и унижена, или же притворялась, чтобы снова накинуться на него. Элгар поднял нож и направился к реке, чтобы набрать хвороста и выпить проточной воды.

          — Чего тебе от меня надо?! — со злой усталостью промычала у него за спиной Инира.

          Юноша не ответил. Вода в ручье казалась теплее, чем снег и была приятной на вкус. Он улыбнулся.

          — Думаешь, мой брат один за мной придет? — продолжила Инира, не дождавшись ответа. — Он соберет людей и убьет вас. Вас всего-то двое. Воины, которые ходили с вами на наш берег не станут вмешиваться. Они тоже ненавидят тебя и твоего отца!

          — Он мне не отец, — напомнил Элгар.

          — Все равно убьют!

          — Не кричи, — попросил юноша. — Твой брат думает, что ты мертва. А раз так, то и торопиться некуда.

          Инира рассмеялась.

          — Он знает, что я жива.

          — Твой брат не похож на шамана.

          — Мы родились вместе и чувствуем друг друга. Я знаю, что он жив и не ранен, и он знает, что я жива и спросит с тебя за каждый мой синяк.

          Элгар не стал смеяться или спорить. Он слышал про детей, которые рождаются в один день. Люди  говорили, что такие дети неотличимы друг от друга и одного из них убивали как кэле. Инира была похожа на молодого вождя, но только внешне. Ей не досталось той обжигающей силы, которая переполняла предводителя инук.

          — Никто за тобой не придет пока волнуется море, и лед не растаял, — отрезал Элгар.

***

Амарок собирал союзников. Все племена, живущие у побережья, прислали людей на переговоры. Вождь злился, потому что вместо вооруженных дружин собралась кучка стариков. Нужно было нанести по чавчу сокрушительный удар — и чем раньше, тем лучше. Но против этого восстали и люди, и природа. На следующий день после нападения на море поднялась страшная буря. Волны накатывались на берег с оглушительным грохотом, на пронизывающем ветру невозможно было устоять, не говоря уже о том, чтобы поднять парус. С появлением непобедимого воина племя отучилось полагаться только на морской промысел. Люди неохотно выходили в открытое море, и большие лодки лежали заброшенные и бесполезные.

          — Мать моря разгневалась, — сказала Ахна.

          Долгие годы старуха пугала соплеменников мрачными пророчествами, в которые люди перестали верить. И вот оказалось, что она была права.

          — Ты прогневил богов, за что и поплатился, — напрямик заявил вождю один из старейшин.

          Амарок хотел убить его за такую дерзость, но вовремя сдержался. Сейчас ему нужна была любая поддержка, и получить ее предстояло, не только вселяя в сердца людей страх.

          «Прогневил богов, не давал им подношения, не чтил старших», — юноша беспощадно сжимал кулаки, слушая бесконечные обвинения.

          — Что же вы раньше молчали? — не выдержал Амарок. — Раньше я у вас героем был. А теперь стал отступником.

          — Верили сильному, — ответил старейшина.

          Старик мог напомнить, что власть вождя основывалась на страхе, а не на любви. Но старый инуит хорошо понимал честолюбие Амарока. С помощью этого качества он надеялся  контролировать опасного молодого лидера. Амарок же хотел, чтобы его не только боялись, но и любили. За ним шла молодежь, старейшинам стоило немалых трудов удержать своих юнцов. Те бежали за живым идолом в пасть к волку. Старики знали жизнь лучше. Были уже силачи и великие воины у народа инук. Были времена, когда они могли не только отбиваться от проклятых чавчу, но и ходить против них в походы. Вожди старились и умирали, их дружины распадались, возвращались прежние времена бессилия и страха. Но никто не мог вернуть жизнь людям, погибшим в бесцельных войнах. Плохой мир для старейшин инук был лучше хорошей войны.

          — Где ваши люди? — хмурился Амарок, пытаясь напустить на себя важный и суровый вид.

          — Все знают, что вас чавчу побили. Наши дети тебе больше не верят, — врали старейшины. 

          Они надеялись только на то, что Амарок не станет сам объезжать соседей. Но мысли молодого вождя были заняты другим: годами он собирал сторонников, помогал им, завоевывал их уважение и доказывал, что он один достоин стать вождем. Оказалось, что столько вложенного труда сведено на нет одной неудачей. Он поверил, что его власть пошатнулась.      Хотя Амарок не участвовал в проигранной битве, его уже не считали непобедимым. И нужно же было беде приключиться как раз в тот день, когда он задержался, чтобы принести жертву морской богине. Не будь у Ахны глупых суеверий — не ушли бы победителями дерзкие налетчики. Или же богиня действительно существовала и нарочно отвлекла его, чтобы покарать?

          Сердце Амарока было полно сомнений. Только однажды он чувствовал себя столь же беспомощным: в день, когда встретился с двумя незнакомцами и отведал их угощения. Старый страх юноши воскрес и расправил крылья — страх бессилия перед судьбой.

          «Нет! — подумал Амарок. — Человек не игрушка богов. Однажды я изменил свою судьбу. Смогу сделать это снова».

          Он задумался над тем, что не давало ему покоя длинными ночами. Чье мясо было в вареве, которое он отведал в тот день. Мясо зверя, мясо человека? Зверь, который ходит на двух ногах, сказали незнакомцы. Ненастоящий человек. Это можно было трактовать по-разному. Амарок считал себя инуитом, человеком.

          «Инуит, значит человек, — напомнил себе Амарок. — Что такое человек?».

          — Что такое человек? — спросил он у Ахны после встречи со старейшинами.

          После нападения чавчу старуха слегла, ноги не слушались ее, руки дрожали, и она не могла выполнять никакую работу. Амарок отнес названную мать в свое иглу и укрыл тяжелыми теплыми одеялами, хотя с каждым днем становилось все теплее — Ахна дрожала и жаловалась на холод. Никто из жителей Катаюк не верил, что старая женщина выздоровеет, но Амарок из упрямства и любви к старухе не терял надежды.

          — Человек, это тот, кто ведет себя по-человечески, — ответила Ахна.

          — По-человечески?

          — Чтит старших, заботится о детях, соблюдает традиции, — Ахна загибала кривые пальцы. — Приносит жертвы богам, слушает советы шаманов, не убивает животных в брачный период, не берет для себя лишнего…

          — А если не чтит старших? Если не верит в богов? — прервал ее Амарок. — Кто он тогда? Зверь?

          Старая женщина рассмеялся.

          — Какой зверь? Зверь не чтит старших? Зверь берет для себя лишнее?

          — Почему тогда мы не звери? — не унимался юноша.

          — У нас есть сердце, — старуха улыбнулась беззубым. — Наше сердце искушает нас, потому что оно голодное. Сердце говорит нам: «возьми себе еще, отбери чужое, обладай прекрасной женщиной, сделай так, чтобы люди любили или боялись тебя».

          — Значит сердце плохое?

          — Человек бывает плохой или хороший, — вздохнула Ахна. — Сердце это просто сердце. Оно говорит, но решает человек.

          Амарок по-своему толковал ее слова. Сердце делает нас людьми, понял он, отличает от животных. Тот, кто слушает его голос, отдаляется от животных и становится человеком в большей степени, чем те, кто сдерживается. В языке инук не было слов, чтобы описать охватившие вождя чувства. Он попробовал объяснить свои рассуждения Ахне. Та покачала головой и сказала:

          — Да, тот, кто слушает сердце, перестает быть животным. Но он перестает быть и человеком.

          — Объясни.

          — Послушаешь сказку? — спросила Ахна. — Только эта сказка на твои вопросы ответит.

          Юноша нехотя кивнул. Он давно разлюбил слушать истории названной матери. К тому же большинство он и так помнил наизусть.

          — Ты много путешествуешь. Был на востоке? — спросила старуха.

          — Был, — коротко ответил Амарок.

          — Видел каменные лица?

          Он тотчас понял, о чем говорит старуха. Старая легенда гласила, что далеко на востоке есть остров Каярталик, населенный людоедами. На этом острове никогда не тает снег, а на его скалах вырезаны огромные человеческие лица. Никто из людей не мог своими руками создать нечто подобное. То была обитель злых духов. Шаманы испытывали себя, проводя ночи на Каярталике.

          — Видел, — соврал Амарок.

          — Какой храбрый вырос, — Ахна лукаво улыбнулась. — Если видел, значит, понимаешь, что люди их не могли сделать. В тундре тоже находят много таких изваяний. Иногда просто каменные лица выкапывают из-под земли. Чтобы сделать их нужно десятилетиями шлифовать камень. Может, даже жизни не хватит. А там находят так много, что сосчитать не могут!

          Юноша кивнул. Каменные маски он видел своими глазами.

          — Ясно, что инук не могли сделать ничего подобного. Когда-то эти края не принадлежали нашему народу. То была земля высших людей. Людей сильнее тебя или меня, потому что у них было большое сердце, они всегда слушали его голос. Однажды этим людям сделалось тесно в своих владениях, и они отправились путешествовать. Всюду они оставляли свои изображения: на песке, на земле, даже на камне. Так появились каменные маски. Высшие люди дошли до того, что решили оставить свое изображение на луне и солнце. Они забыли, что земля и небо не принадлежат людям. Они брали все только для себя и не ценили того, что у них было. «Еще-еще-еще», — говорили высшие люди. Они сумели дотянуться до луны и начали вырезать на ней свои лики, когда боги прогневались и низвергли наглецов. Высшие люди, как падшие звезды, пронеслись по небу и расшиблись об землю. Они не исчезли, так велика была их сила. Они превратились в тунерак, в злых духов.

          Амарок слушал внимательно, как в детстве. Рассказанная Ахной история сильно взволновала его. Высший человек! Те двое незнакомцев угостивших его варевом… Могли они быть тунерак? Лишенными части силы, но все еще могущественными настолько, чтобы называть инук «двуногими зверями».

          «Сердце, — юноша прижал руки к груди, — что говорит тебе сердце?»

          — Что сказали старейшины? — спросила Ахна.

          — Упрямятся, — признался Амарок, — но я заставлю их подчиниться.

          — Ты хочешь мстить чавчу?

          — Я должен спасти Иниру.

          — Послушай меня, — Ахна тяжело вздохнула. — Послушай, и не перебивай… не нужно мстить. Ты сможешь стать вождем, настоящим, сильным вождем. С тобой племя никогда не будет голодать. Никто не обидит людей из Катаюк, пока ты их защищаешь. Но если ты пойдешь против чавчу и погибнешь…

          — Я не погибну.

          — Не перебивай! Если ты погибнешь, наше селение исчезнет. Соседи вспомнят обиды, а Морская мать больше не пошлет нам богатый улов…

Амарока разозлило упоминание богини.

          — Я принес Седне жертву, — процедил юноша, — почему она продолжает гневаться?

          — Принес жертву? — Ахну позабавили его слова. — Как? Бросил в море кусок мяса, как подачку собакам?

          Юноша покраснел. Он мало что знал о богине, только то, что Седна живет на дне и властвует над тюленями, моржами и другими морскими животными. Раньше в Катаюк каждый год устраивали пиршества и празднования, связанные с именем Седны, а шаман проводил непонятные для маленького Амарока обряды, из которых будущий вождь запомнил только громкое гортанное пение. А после того как старый шаман умер, про морскую богиню в Катаюк позабыли вовсе, и только Ахна продолжала вспоминать Седну и рассказывать о ней детям.

          — Мать моря… — прохрипела Ахна, — прекрасная девушка, которую утопил жестокий отец. Она опустилась на дно, но не умерла. Соль и вода уничтожили ее красоту, водоросли проросли в ее волосах, руки покрылись уродливыми наростами…

          Старуха закашлялась, на ее губах проступила кровь.

          — Седна мучается каждый день, каждый миг. Облегчить ее страдания можно только спустившись к ней и расчесав ее спутанные волосы.

          — Кто может погрузиться на дно моря? — удивился Амарок.

          — Шаман.

          — У нас нет шамана.

          Ахна улыбнулась.

          — Я знаю. Поэтому я и сказала, что Седна отвернулась от нас. Раньше всегда после смерти старого шамана рождался молодой. Теперь… теперь ты родился, малыш. С тобой связана судьба Катаюк. Не преследуй чавчу, пусть уходят. Если они вернутся, мы сможем защититься. А твоя сестра… если они хотели убить ее, она уже мертва. Если же нет… не ищи ее, так будет лучше.

          — Что лучше? — не понял Амарок. — Быть рабыней чавчу?

          — Инира не будет рабыней, — усмехнулась Ахна. — Скорее найдет себе сильного мужа. Чавчу не знают о том, что вы дети хозяина тундры. А жители Катаюк этого никогда не забудут, теперь, после смерти Анурята никто не согласится взять ее в жены.

          Амарок затряс головой. Несмотря на красоту Инира действительно не пользовалась вниманием мужчин. Но мысль оставить ее в руках чавчу была для юного героя нестерпимой. Проще уж было отрезать себе руку.

          — Я слышал, что говорят про нашего отца, — начала он, и вдруг осекся. — А мать? Ахна, кто была наша мать?

          Он вдруг с ужасом понял, что ничего не знал про свою настоящую мать.

          — Инира спрашивала. Я ей все рассказала, тебе сейчас не скажу. Это долгая история, а я устала. Знай только, что жители Катаюк не вспоминают твою мать, для них ее никогда не было.

          — Она была инук?

          — Да. Инук. Человеком, настоящим человеком.

          Старуха прикрыла глаза и замолчала, утомленная долгим разговором.

          — Если я не смогу победить чавчу, то люди разочаруются во мне, — сказал вождь, — тогда лучше сразу умереть.

          Глаза старухи заблестели в полумраке иглу, стали влажными от набежавших слез.

          — Что с тобой? — он заволновался.

          — Подержи меня за руку, малыш.

          Она высунула из-под одеяла высохшую дрожащую руку. Амарок неохотно подсел, сжал сухую, шершавую ладонь. Сейчас юноша не мог испытывать любви к вырастившей его женщине, он видел в ней только старость и смерть, чуждые его молодому здоровому телу. Ахна подняла руку и коснулась лица воспитанника.

          — Ты хочешь остановить бурю?

          — Должен.

          — Отдай меня Седне.

          — Что?

          Юноша решил, что ослышался.

          — Отдай меня морю. По-другому нельзя. Я опущусь на дно и уговорю ее простить нас.

          Амарок хотел уйти, но Ахна удержала его.

          — Пожалуйста, волчонок. Не хочу умереть напрасно.

          Ахна продолжала держать его руку, когда Амарок вынес ее из иглу и направился к берегу. Он вошел в волнующееся море по пояс. Налетающие сильные волны забрызгали юношу белой пеной, старуха дрожала в его на руках. Амарок положил ее в воду, но высохшее старое тело не желало тонуть. Тогда вождь инук силой погрузил свою названную мать, прижал ее к дну. Старуха не сопротивлялась, вырывающиеся из ее рта пузыри воздуха тут же уносило волной. По щекам юноши текли горячие слезы, длинные волосы намокли и наполовину скрыли лицо.  

          Наконец, все было кончено. Он вздохнул и мучительно медленно вышел из ледяных волн. Море взревело громче, принимая жертву. Поднялась волна, порождаемая усиливающимся ветром. Никто не станет плакать по выжившей из ума древней старухе. Никто не вспомнит о ней и не совершит приношения на ее могиле, которой тоже не будет. Амарок дрожал на пронизывающем ветру и слушал море, ожидая ответа. Но слышал только хриплый плач моржей, встревоженных бурей…

***

         Инира вздрогнула, вскрикнула и проснулась. Ее большие выразительные глаза поблескивали в полумраке. Элгар не спал, он устроился возле потухшего огня и перебирал теплые угли.

          — Что случилось? — спросил он.

          — Ничего, — девушка закуталась в одеяло. — Мне приснился страшный сон.

          Элгар кивнул и вернулся к своему занятию. В маленькой яранге было тепло. Исходящий от углей жар и дыхание двоих человек хорошо согревали тесный полог. Ветер снаружи выл, как стая волков. Буря нарастала, норовила сорвать покрытие из оленьих шкур и добраться до людей, которые решили спрятаться от гнева стихии за столь хрупкой защитой. Элгар не боялся, ему приходилось пережидать в тундре и более сильное ненастье.

          Буря началась с приходом ночи. Солнце скрылось за вершинами сопок, пришел холод, и пологие склоны тотчас укрылись блестящей наледью. К Воткнутому Колу прибавились Шесть Пращников, Стрелок, Большеголовые Братья и другие созвездия. Казалось, что если долго смотреть на мерцающие звезды, то через них можно увидеть изнанку первого неба и вторую землю, где обитают Верхние Люди и откуда, если верить сказкам, некогда упали кэле.

          В ложбине между двух возвышенностей Элгар установил временное жилище, которое предусмотрительно взял с собой. Такое убежище могло вместить двоих. Когда небольшое помещение нагрелось, Элгар сбросил кухлянку. Инира удивилась худобе юноши. Она помнила, с какой легкостью он перехватил чужое копье, и ожидала увидеть крепкие мышцы. Скоро девушке тоже стало жарко, но она не спешила избавляться от теплой одежды. Она поняла, что раз чавчу не хочет убивать или пытать ее, то, скорее всего, сделает своей женой. Но Элгар не проявлял к пленнице никакого интереса. Пока горел огонек очага, он играл с ним, как с живым существом: проводил над ним ладонью, колотил по алому кончику пальцами и пытался поймать его, как бабочку. Тени плясали по пологу, Инира наблюдала за странной игрой, пока усталость не сморила ее.

          Девушке приснился кошмар. Она бежала по тундре, спасаясь от преследовавших чавчу. Они догоняли, в их ледяные сани были запряжены скелеты оленей. Они скрипели, как деревья, взрывали мерзлую землю белыми копытами. Позже к этому скрипу прибавился звон колокольчиков. Инира выбежала на морской берег и попыталась войти в воду. Но тут поднялась буря и такая сильная волна, что тотчас выгнала ее назад на берег.

          — Амарок! — закричала Инира. — Помоги мне, Амарок!

          Брат не отзывался, он был занят своими делами и не вспоминал о пропавшей девушке. У вождя было много забот, ему некогда было обращать внимание на такие мелочи, как убийство сородичей и похищение сестры.

          «Это неправда, — в отчаянии подумала Инира, — он помнит. Он придет за мной, обязательно придет!»

          — Пока на море шторм — никто не придет за тобой.

          Инира обернулась и увидела, что запряженные скелетами сани догнали ее. С них спрыгнул человек. Тощий, стройный и холодный, как клинок. Льдинками сверкали его глаза, движения были быстрыми, и грубыми. Когда мужчина приблизился, Инира узнала его. Это был Элгар.

          — Никто не придет за тобой, — повторил он. — Ты станешь моей женой. Мы будем скитаться по краю света. Вместе с ветром, вместе со снегом, вместе с пением моржей и шелестом птичьих крыльев.

          — Нет! — крикнула девушка и замахнулась на ледяного человека ножом. — Никогда!

          Она ударила, и он разлетелся на тысячи острых белых осколков.

          — Ничего ты не знаешь, — прошипела Инира. — Амарок никогда не сдастся. Он принесет любую жертву, чтобы…

          Ее слова прервал протяжный крик. Далекий, пересиливающий рокот морских волн. Инира узнала голос своего брата и проснулась.

          — Просто страшный сон, — повторила девушка.

          Инира почувствовала, что вся вспотела и решилась избавиться от своего одеяния. Она через голову стащила тяжелую промокшую одежду и отбросила ее, тотчас прикрывшись одеялом. Элгар не обратил на нее никакого внимания, его взгляд был прикован к мерцающим красноватым углям. Девушка почувствовала злобу и обиду. В селении Катаюк она была первой красавицей, а для чавчу она не представляла никакой ценности: они не собирались пытать ее, не собирались совершать над ней насилие и превращать в свою жену. Она была для них просто живой приманкой, чтобы выманить опасного врага.

          — Что ты делаешь? — Инира не выдержала затянувшегося молчания.

          — Говорю с огнем, — объяснил Элгар.

          — Он отвечает? — ехидно осведомилась пленница.

          Элгар поднял глаза.

          — Нет, не отвечает, — сказал юноша. — Он рассказывает.

          — О чем? — девушка нервно хихикнула.

          — Море хотело крови, — серьезно ответил Элгар. — Люди прошли по нему, чтобы воевать, но не поделились с морем добычей. Море осталось ими недовольно. Оно хотело лизнуть оставленные на берегу тела, но другие люди забрали их, чтобы похоронить. Тогда море разгневалось. Но высший человек утолил его жажду, он отдал морю ту, которую любил. За это море решило наградить его и успокоилось.

          — Ты шаман? — спросила пораженная Инира.

          — Я не знаю, — Элгар задумался. — Я не могу приказывать кэле, как шаман. Не могу камлать и бить в бубен. Я просто слушаю ветер, воду и огонь, когда они говорят со мной.

          Инира поежилась. Ей сделалось холодно в натопленном пологе. Юноша рассматривал лицо пленницы, распущенную косу и голые плечи. Он редко видел женщин, но даже его малого опыта было достаточно, чтобы понять, что Инира была красавицей. Эта красота была силой не меньшей, чем сила ее брата. Элгар вспомнил, как из-за девушки едва не передрались участники похода, до того вместе сражавшиеся и прикрывавшие друг другу спины.

          — Я убью тебя, когда ты уснешь, — предупредила Инира.

          — Непременно убьешь, — юноша зевнул и положил руки под голову.

          Девушка хотела что-то добавить, но ее прервал протяжный, полный отчаяния крик. Он доносился из-за стен яранги и пересиливал вой ветра.

          — Там… снаружи,— взволнованно выдохнула она. — Ребенок кричит!

          Она быстро набросила кухлянку и хотела выползти из полога, но Элгар и схватил девушку за руку. Инира дернулась, попыталась освободиться, но он держал крепко. Из холода ночи снова донесся протяжный крик.

          — Это воет кокатко,— предостерег Элгар.

          — Кто? — не поняла пленница.

          — Кокатко,— спокойно повторил он. — Это медведь, шерсть которого скаталась и огрубела до костяной твердости. У него девять лап и он любит человеческую кровь.

          Инира испуганно уставилась на него.

          — Он настоящий?

          — Это кэля, — уточнил Элгар. — Ты понимаешь, что такое кэля?

          Девушка закивала.

          — Мы называем их тунерак. Откуда ты про него знаешь? — решилась она на вопрос.

          — Умка научил меня.

          Инира заметила, что он не отпустил ее руку, но не стала вырываться. Ладонь Элгара была шершавой и прохладной, все же он не был духом из снега и льда. Она напомнила себе, что это чавчу, враг, убийца ее друзей и родственников. Но этой ночью она не могла его ненавидеть или бояться, потому что подлинный, первородный страх находился совсем рядом — за тонкими стенами яранги. Девушка вцепилась в руку Элгара и продолжала держать ее, пока снова не заснула.

 

Глава 5

         В последний день весны нежданные гости пожаловали в стойбище коряков. Они приехали с севера на двух маленьких быстрых одноместных санях, запряженных непривычно большим количеством оленей: по шесть голов в каждой упряжке. Теплая весна заканчивалась, и начиналось жаркое лето. Снежный покров уже подтаял, а это означало, что или необычные гости собирались возвращаться домой пешком, или они вовсе не думали о возвращении.

          Пришельцы приветствовали жителей кочевья и передали им привезенные с собой подарки, как было принято по закону гостеприимства. Предводительствовал гостями с севера необычный коротышка. Кто-то узнал его, и тут же по кочевью разнеслась новость: приехал Омрын, кавралин, известный рассказчик. Взволнованные люди столпились вокруг саней. Все наперебой предлагали гостю свою ярангу. Омрын отказался от всех приглашений, оставил своих спутников общаться с собравшейся толпой и зашагал напрямик через кочевье. Его внимательные умные глаза ничего не упускали. Увиденные здесь приготовления были точь-в-точь такими же, как и в других корякских и юкагирских стойбищах, которые он уже успел посетить по дороге сюда.

          На противоположном конце селения Омрын обнаружил цель своего визита — большую конусообразную постройку, стены которой укрывал настил из сухой травы. В таких больших шалашах коряки жили летом, там же они устраивали кладовые и другие хозяйственные помещения. Это жилище было самым большим в кочевье, к тому же стояло на заметном отдалении от других хижин, а значит, принадлежало самому богатому человеку. У входа Омрына встретила молодая девушка.

          — Я уже сказала мужу, что ты приехал, — произнесла она приятным голосом. — Он приглашает тебя к своему огню.

          Омрын поблагодарил, сбросил мокрую одежду и вошел. Хозяин шатра, пожилой мужчина с морщинистым лицом, встретил гостя, сидя на конструкции из оленьих рогов, которая сразу напомнила Омрыну шамана Иныя. Коряк был раздет, высохшие мускулы свисали на его руках дряблыми складами, ноги хозяина были закутаны в одеяло из оленьих шкур, украшенное красивым узором из бисера. В руках он держал трубку, из которой вился белесый дымок.

          — Пришел, — приветствовал он Омрына по обычаю чавчу.

          Коряки были многочисленным и богатым народом. Если верить их преданиям, именно они первыми научились управляться с оленями, а уже потом распространили это знание среди соседей. Сейчас никто не мог сказать, было это правдой или выдумкой, но оленей у коряков и по сей день великое множество. Луораветлан коряков презирали. Они считали, что те из страха пошли в подданство к таньгу и с тех пор служили им, как собаки. В том была доля правды. Коряки платили дань Солнечному царю таньгу и участвовали в их военных походах. Однако над собой они не признавали иной власти, кроме своих старейшин. Хозяин шалаша, самый богатый человек в этом крупном стойбище, был одним из таких старейшин. Его звали Милют.

          — Пришел, — согласился Омрын.

          — Садись, садись, — Милют лениво помахал трубкой. — Угощайся табачком.

          Омрын устроился на непривычном сидении из рогов и принял от подошедшей девушки трубку. Весь хороший табак на север шел от таньгу через коряков, равно как и все железо. Кавралин раскурил трубку, вдохнул горький дым и приготовился к тяжелому разговору.

          — С чем пожаловал, Омрын? — осведомился престарелый коряк. — Для торговли уже поздно. Ярмарки в этом году не будет, слишком жарко.

          Девушка, одна из жен Милюта, предложила гостю чашку чая.

          — С предупреждением пожаловал, — кавралин отхлебнул горячего напитка. — Война будет.

          — Война, говоришь? — старейшина приподнял брови. — Кто с кем воевать будет?

          — Против вас луораветлан собирают большой поход, — спокойно сообщил Омрын. — И чавчу, и моряне. Больше ста человек. Самый большой поход со времен Якунина будет.

          — Ты когда в мой шатер шел, успел осмотреться? — ухмыльнулся коряк.

          Омрын кивнул. Он видел, что в стойбище кочевников шли приготовления к войне. Видел, как делают стрелы, видел приготовленные брони и верховых оленей, которых коряки могли оседлать, как южане лошадей. В отличие от чавчу, у коряков всегда было достаточно хорошего оружия. Таньгу охотно снабжали их железом, табаком и дурной водой. Они делали это не просто так, а в надежде на то, что разросшееся союзное племя станет на пути воинственных луораветлан.

          «Пустая надежда, — подумал Омрын. — Если у зайца вырастут волчьи зубы, он не станет хищником».

          — Видел, — кивнул кавралин. — Только этого мало. На вас тоже не с пустыми руками пойдут. Моряне из Улык выгодный обмен с инук провели. Теперь у них брони и оружия больше вашего. Много железа, еще из добычи, которую у Якунина взяли. Не сможете с ними справиться.

          Омрын старался, чтобы его ложь звучала как можно убедительнее. На самом деле, конечно, все обстояло совсем иначе. После сорванного обмена на Имегелине поход чавчу против коряков откладывался не меньше, чем на год. Оленеводы застряли возле Улык, и южные владения настоящих людей не были защищены. Омрын попытался убедить Арепу в том, что коряки могут напасть, но вождь чавчу и слушать не хотел.

          «Без таньги они воевать не могут, — рассудил Арепу. — А таньги после гибели Якунина с нами не ссорятся. Поняли, что с луораветлан лучше торговать, чем воевать!».

          Поскольку спорить было бесполезно, Омрын в тот же день снарядил в долгое путешествие быстроходные сани и пригласил двоих попутчиков, которые засиделись в Улык и хотели повидать иные края. Омрын был кавралином — луораветлан и другие народы ценили его за способность вести переговоры. С началом большой войны торговля замирала, как во время походов Якунина. Поэтому Омрын по мере сил старался предотвращать конфликты между племенами, особенно если они представляли опасность для его соплеменников.

          Милют докурил трубку и высыпал пепел прямо в домашний очаг. Омрын вздрогнул. Для луораветлан домашний огонь был священным, не разрешалось даже использовать на нем чужую посуду. Но Милют слишком долго жил среди таньгу и успел перенять их безразличие к высшим силам.

          — Значит, предлагаешь нам уйти в горы, — хмыкнул предводитель коряков. — Зарыться под землю, выстроить остроги и ждать нападения.

          — Так будет разумнее всего, — кивнул Омрын.

          — Что же ты, Омрын, родичей предаешь? — упрекнул Милют.

          — Чавчу мне не родня, — резко заметил торговец. — И моряне не родня. Меня выгнали из рода.

          — Знаю, знаю, — покивал Милют. — Напрасно выгнали, не твоя вина, что таньги сожгли ваше селение. Даже если ты туда их привел, зря тебя прогнали.

          Омрын зажмурился. Он знал, что разговор непременно коснется его прошлого. Много лет назад, когда таньги только пришли на север, никто не предполагал, что начнется большая война. Что с того, если странные пришельцы покоряют другие народы и требуют их платить дань? Луораветлан не волновали чужих беды, всех соседей они считали ниже себя. Таньгу были другие — у них было чему поучиться. Омрын, тогда не по годам умный и способный юноша, понимал это лучше других. Он быстро изучил язык удивительных пришельцев, перенял их порядки и образ жизни.

          Омрын помнил их предводителя, ужасного Якунина. В сказках его описывали как великана в железной одежде и с копьем толщиной с человека, но настоящий Якунин не внушал ужаса своей внешностью, хотя силы духа у этого человека было больше, чем у всех вождей и старейшин вместе взятых. Омрын прослужил ему три года: водил по стойбищам, переводил слова кавралинов, старейшин и шаманов, рассказывал о жизни луораветлан. Тогда он не подозревал, что начнется война и что его родные погибнут от рук людей Якунина.

          — У меня ни перед кем долгов нет, — отрезал кавралин. — Зла я тоже никому не желаю. Когда луораветлан поймут, что вы к нападению готовы, то не станут воевать.

          Милют задумался. Молодая жена долила в его опустевшую кружку чай. Старый коряк что-то шепнул ей на ухо.

          — Мой отец говорил… — Милют закряхтел и потянулся. — Так вот, мой отец говорил: глупцу верь наполовину, гостю с севера на треть, а кавралину не верь вовсе. Мудрый был человек отец. До ста лет дожил.

          — Како! Разве можно дожить до ста лет? — Омрын улыбнулся.

          — Можно, — покивал коряк. — Мне сказали, ты на легких санях сюда приехал, так спешил меня предупредить. А взамен что хочешь?

          Омрын мысленно выругал себя за то, что совершенно забыл попросить награду за помощь.

          — Разве тебе надо напоминать, Милют? Хочу того, чем коряки богаты. Оленей хочу.

          — Оленей? — протянул Милют. — А зачем тебе олени, Омрын? Сколько у тебя сейчас оленей?

          — Не знаю, — честно признался кавралин.

          Старейшина неторопливо набил трубку.

          — Я тоже не знаю, — сказал коряк. — Может, не много животных с твоей меткой в ухе есть, но не все богатство в оленях измеряется. Знаю, что всюду есть люди, которые у тебя в больших долгах. Всем ты оказываешь услуги, всех выручаешь делом и советом. Хитрый ты человек, Омрын. А я не люблю людей, у которых нет своего места в стойбище и нет своего стада оленей.

          — А ты мне стадо дай за помощь, — предложил Омрын. — Скоро старый стану, не до путешествий будет.

          — Кто же за стадом станет следить? — усмехнулся Милют. — Дети твои или жена?

          Кавралин стиснул зубы. Старейшина коряков знал, что ни одна женщина добровольно не согласится связать себя с изгнанником, от которого отрекся собственный род. Одиночество стало наказанием Омрына за связь с таньгу.

          — Не послушаете меня, значит? — Омрын решил прервать неприятный разговор. — Как хотите. Я вас предупредил, но раз не желаете меня слушать, то и убеждать не стану. Сегодня же от вас уеду.

          — Зачем торопиться? — улыбнулся Милют. — Погости у нас, отдохни. Мы гостям всегда рады. А там, как знать, может, вместе с нами назад на север попадешь?

          Омрын нахмурился. Он догадался, что коряки могли затеять свой поход, но не предполагал, что их планы зайдут так далеко.

          — Снег начал таять, — напомнил кавралин. — На санях скоро не проехать будет. Застрянете по пути на север, будете для чавчу легкой добычей.

          — Мы — коряки, — гордо заметил старейшина. — Можем и без саней обойтись. Можем верхом на оленях ехать в любую погоду. Да и потом, говорил я с шаманом. Он сказал — будет снег.

          Омрын тоже слышал предсказание о скором похолодании от шамана Иныя. Когда кавралин решил отправиться в путешествие на юг, он заглянул в его ярангу крытую белыми шкурами. Старый шаман слег с какой-то хворью. Его лицо блестело от пота, губы дрожали и шевелились, постоянно повторяя: «быть буре, быть снегопаду. Самой большой буре быть».

          — Ничего у вас не выйдет, — резко сказал Омрын. — Дурная затея, Милют. Луораветлан вас побьют, если вы далеко на север заберетесь. Возле Улык все оленеводы пережидают жару у моря, чтобы мошкара их стада не донимала. Вы туда дойдете, и будут вас гнать на юг, пока таньгу снова за вас не заступятся.

          — Зря тебя из рода выгнали, — повторил Милют. — Был ты луораветлан, Омрын, луораветлан и умрешь. Ни таньгу, ни проклятья этого не изменят. Но я тебя убивать не стану. Останешься у нас, вместе с нами поедешь на север. Посмотришь, как воевать умеют коряки.

***

         Весна закончилась. Последний снег растаял. Серые, безжизненные зимой холмы неторопливо одевались в цветущую зелень. Земля укрывалась густой травой, россыпями ярких, пахучих цветов: желтых, голубых, алых и фиолетовых. Водная стихия все еще волновалась, но долгая затянувшаяся буря миновала, и лодки снова вышли в море. Для Элгара рыбачить или ставить капканы не было жизненной необходимостью: обильные запасы могли прокормить троих человек до самой осени. Юноша наслаждался редкими беззаботными днями. Луораветлан посчитали бы такое безделье грехом, но Элгару не было дела до чужого мнения. Сегодня он лежал в высокой зеленой траве и наблюдал, как Инира собирает цветы. У нее в руках был уже пышный букет, скрывающий лицо. По другую сторону моря тоже распустились первые цветы. Но не так много, и не такие яркие…

          — Зачем ты их срываешь? — в шутку спросил Элгар.

          — Хочу заплести себе в волосы, — ответила девушка.

          — Зачем?

          Инира задумалась.

          — Для красоты.

          Элгар хотел сказать, что она и так очень красива, но вовремя прикусил язык. После их злополучного похода за хворостом девушка оставила попытки убить его. Инира ничего не сказала, проснувшись на следующее утро после ночевки во временной яранге. Они вернулись к землянке в полном молчании, вместе зажарили и съели лахтака, а объедки отдали собакам. Такое расточительство вскружило обоим голову, в обычное время тушка должна была прокормить двоих человек не меньше недели. Элгар рассмеялся, обгладывая кость, и девушка последовала его примеру. Это был странный смех двух людей, переживших прошлой ночью встречу с обитателями другого мира. Элгар вспоминал песню кокатко и раздумывал над тем, какой глупостью для кэле представляются людские ссоры и войны.         С того дня они больше не говорили о вожде инук.

          Элгар помнил о своем предсказании: вождь придет за своей сестрой. Теперь, когда буря закончилась, каждое утро на горизонте могли появиться каяки инук. Но невозможно было узнать, когда нагрянет беда, юноша лишь мог надеяться на то, что ветер и волны шепнут ему о незваных гостях. До тех пор жизнь шла своим чередом: в простых радостях и ежедневной работе.

          Юноша понимал, что их общение наносит смертельный удар и по его любви к одиночеству, и по всему старому укладу жизни. Еще недавно мысль о переменах ввергла бы его в глубокую печаль, а сейчас он был рад тому, что нет нужды в поездке по побережью и не нужно выходить в море на рыбалку. Когда море успокоилось, Инира первые дни часами просиживала на берегу, вглядываясь в горизонт. Но время шло, а вестей от ее народа не было. Хотя девушка хвасталась своей связью с братом-близнецом, она не могла знать, что он думает или переживает. Наверняка она могла сказать только то, что он жив и в безопасности.

          «Может быть, он бросил меня? — думала девушка. — Может быть, он думает, что я мертва?»

          Чтобы скоротать время, она решила узнать больше о чавчу. К своему удивлению Инира обнаружила, что обычаи и порядки этих людей почти не отличаются от образа жизни инук. Инира выросла на рассказах о том, что чавчу — это жестокие и глупые дикари, которые не могут сделать что-то самостоятельно, поэтому захватывают или выменивают все у своих соседей. Но у Элгара в землянке было много вещей, сделанных его руками, он охотился не хуже любого инуита, умел ловить рыбу, а в чтении следов и предсказании погоды превосходил всех, кого она знала.

          «Он не чавчу, — решила для себя пленница. — Он сам говорит, что не знает свою настоящую семью. Может быть он инуит, которого похитили в детстве?»

          Инира закончила собирать цветы, выбрала самые большие и сплела из них венок.

          — Скажи, красиво получилось? — поинтересовалась девушка.

          — Красиво, — согласился Элгар.

          Инира присела на корточки, широко развела руки и начала подпрыгивать, быстро переступать с ноги на ногу. Элгар недоуменно наблюдал за ее странными движениями, потом рассмеялся.

          — Что ты теперь делаешь? — спросил он.

          — Танцую.

          — Разве это танец?

          — Этот танец передается в моей семье много лет, — возмутилась Инира. На самом деле ее научила танцевать Ахна, у старухи не осталось в живых никого из своих детей, и она передала все свои знания близнецам. — Покажи, как танцуют чавчу.

          — Не хочу, — Элгар лениво потянулся. — Я только один танец знаю. Танец ворона. Нужно изображать ворона и говорить как он. Вот так: «ворон-ворон».

          Последние два слова он произнес хрипло, подражая карканью. Инира рассмеялась. Она перестала танцевать и присела на траву рядом с Элгаром.

          «Все-таки хорошо, что я не видела, как он убивает инук, — подумала Инира. — Иначе сидеть с ним рядом было бы совсем нестерпимо».

          Сейчас она уже не вспоминала о том, какой страх нагонял на нее молчаливый юноша в первые дни плена. Этот страх исчез, унесенный песней кокатко. В тот момент, в маленькой хрупкой яранге, прогибающейся под ветром, Инира взяла юношу за руку и почувствовала, что он такой же человек, как она. Может быть, из другого народа, но человек из плоти и крови. Страх ушел, осталась только неприязнь к чавчу и жуткие воспоминания о резне в Катаюк, когда старый великан на ее глазах убил Анурята и многих других ее знакомых. К счастью, старый убийца уехал, и, судя по всему, не спешил возвращаться. Снег растаял, а значит, ему придется или ждать холодов, или путешествовать пешком, что займет вдвое больше времени.

          — Куда уехал твой отец? — снова спросила девушка.

          — Не знаю, — честно признался Элгар.

          Отсутствие Умки его не беспокоило. Старик и раньше уезжал в долгие странствия по одному ему известным делам. К тому же вместе с ним исчезли все тревожные мысли. Не нужно было думать про месть инук, коварство Омрына, судьбу Улык и про войну чавчу с коряками. Можно было просто жить сегодняшним днем и наслаждаться началом лета. Элгар запутался и сам не понимал, хочет он возвращения Умки или нет. Он любил старика, но не хотел, чтобы спокойная жизнь вместе с Инирой закончилась.

          Юноша приподнялся на локте и сказал:

          — Если он не придет, ты можешь остаться…

          — Остаться? — не поняла Инира и переспросила. — Остаться здесь? С тобой?

          Юноша молча кивнул. Лицо Иниры изменилось, ей тут же живо вспомнился кошмар, в котором Элгар преследовал ее на запряженной скелетами упряжке.

          — Для чего? Для чего остаться?! — с горечью спросила Инира. — Жить, как зверь? Скитаться с тобой, как бездомный дух? Да что вы знаете о людях…

          Она яростно потерла покрасневшие глаза. 

          — Луораветлан, как же! Никакие вы не луораветлан! Безродные бродяги. Ты хочешь, чтобы я такой же стала? У меня есть семья, у меня есть брат, будут муж и дети. А ты хочешь…

          — Ничего я не хочу, — прервал ее Элгар.

          Юноша не стал спорить с Инирой. Он поднялся и вернулся к землянке. Инира сорвала с головы венок, ее душили слезы. Самым обидным было то, что она даже задумалась над предложением Элгара. Остаться здесь, бросить свой народ… Ради чего? Инира пошла следом за юношей и нашла его возле валкарана. Элгар сидел на том самом плоском камне, где Инира не так давно кромсала лахтака. Он чертил на земле какие-то рисунки длинной палкой. Инуитка поняла, что ее резкие слова сильно обидели Элгара.

          — Я тоже не знаю своего отца, — сказала Инира, — в нашем селении все уверены, что моей матерью завладел тунерак, злой дух.

          — Женщина может сойтись с кэля?

          Инира глубоко вздохнула. Когда-то длинным зимним вечером, чтобы скоротать время до возвращения ушедших охотиться мужчин, она стала расспрашивать Ахну о своих родителях. Старуха, как и другие жители Катаюк, не любила вспоминать обстоятельства рождения близнецов. С большим трудом Инира упросила приемную мать поделиться воспоминаниями.

          — Ты, конечно, ничего не знаешь о народе инук и наших богах. Хочешь, я расскажу тебе сказку про Седну?

          — Да, хочу.

          — Только я плохо рассказываю, — Инира покраснела. — Так вот, давным-давно в далеких краях жила девушка, которую звали Седна. Она была трудолюбива, и у нее было много женихов, но она всех прогоняла. Пока из южных краев не пришел незнакомец. Он был высоким и сильным. Отец Седны хотел прогнать незнакомца и говорил: «Это же не инук! Это собачий сын!». А чтобы Седна не сбежала с ним, строгий отец заключил ее в пещеру и завалил вход камнями. Но южанин смог вызволить девушку через отверстие в каменном своде. Оказалось, что он оборотень и может превращаться в огромного ворона. Оборотень и Седна сбежали на далекий зеленый остров, где жили мирно и счастливо. Но ее отец не успокоился, он отыскал дом Седны, убил ее мужа, силой посадил дочь в свой каяк. Родичи оборотня-ворона погнались за убийцей.  Чтобы облегчить каяк и спастись от погони, жестокий отец выбросил дочь в море. Она уцепилась за борт каяка, и тогда отец ножом отрезал ей пальцы. Так Седна утонула, опустилась на морское дно и стала богиней, Матерью Моря.

          Инира глубоко вздохнула.

          — Я плохо рассказала.

          — Говорят, хорошими сказочниками только возраст делает, — успокоил Элгар.

          История Седны ему понравилась. Он чувствовал, что за бесхитростной легендой о мстительном отце и дочке, нарушившей запреты, скрывается что-то большее. В сказке о появлении народа таньгу женщина тоже нарушила табу: сошлась с собаками и стала воспитывать их как своих детей. Но почему именно Седна стала Морской Матерью?..

          — Если хочешь, я тебе расскажу что-то из наших сказаний, — предложил юноша, — А потом ты мне еще.

          Девушка с радостью согласилась. Она очень хотела рассказать Элгару про свою мать, но понимала что еще не время. К тому же услышанная от Ахны история была очень долгой и грустной.

***

          Лето еще толком не началось, а природа приготовила людям новый сюрприз. Сильно похолодало, тучи затянули небосвод, и в насмешку над недавним теплом пошел снег. Крупные хлопья опускались сплошной белой стеной или разлетались конусами вихрей, встревоженные ветром. Мороз был недостаточно крепким, чтобы облачить море в лед, но снег не таял и слой за слоем укрывал землю, убивая цветы. Овраги и лощины замело, деревья прогибались под тяжестью налипшего на ветки снега, их нежные зеленые листья покрывал блестящий тонкий лед. Люди спокойно отнеслись к перемене погоды. Теплая весна была на севере редкостью, а летом нередко случались похолодания и снегопады.

          Вместе со снегом вернулся Умка. Он остановил и разгрузил нарты, а потом прошел в землянку, не обратив на воспитанника и пленницу никакого внимания. Помрачневшая Инира проводила его взглядом и решила, что ни за что не станет спать в одном жилище с этим убийцей. Элгар тоже не беспокоил старика, он знал, что после долгой дороги тот хочет отдохнуть.

          Вечером Умка вышел из валкарана и пригласил воспитанника пройтись по побережью. Старик шел медленно, его дыхание было прерывистым и тяжелым. Он  еще не успел восстановить силы после долгого путешествия.

          — Где ты был? — Элгар не выдержал долгого молчания.

          — Я тебе когда-нибудь рассказывал, почему стал путешественником? — Умка ответил вопросом на вопрос.

          — Я не помню.

          Старик вздохнул и прикрыл глаза.

          — Давным-давно, мать Омрына рассказала нам одну историю. Я тогда был не старше тебя, а Омрын совсем младенцем. Она сказала, что далеко на востоке есть зеленый остров, вечно покрытый пышной травой. Сам остров ровный, как море, и снега там не бывает никогда. Я хотел своими глазами увидеть такое чудо, поэтому и отправился в путешествия.

          — Ты видел этот остров?

          — Нет. Чтобы попасть туда нужно идти на восток, через пролив и по землям сыроедов. И еще дальше на восток, туда, где живут и вовсе нам неизвестные племена. Дойти до еще одного берега и переплыть еще одно море, вдвое больше того, что разделяет наши берега. В молодости я не смог туда добраться, и теперь уже точно не смогу.

          Умка замолчал. Элгар решился задать давно мучавший его вопрос и сказал:

          — Умка?..

          Старик пристально посмотрел на юношу. Элгар редко звал великана по имени.

          — Как случилось, что ты воспитал меня? — спросил Элгар.

          — Раньше, ты меня об этом не спрашивал.

          Элгар задумался, подыскивая нужные слова.

          — Ты говоришь, что стар и что устал. Если следующей зимой тебя не станет, как я узнаю?

          Великан кивнул, удовлетворенный его доводами.

          — Когда моя Весна умерла… — он тяжело вздохнул. — Все говорили: забудь. Было много других красивых и здоровых женщин, я мог бы взять любую. Но меня, знаешь ли, назвали медведем не поэтому…

          Он хлопнул себя по широкой груди.

          — Назвали меня при рождении, а родился я маленьким, как все. Медведи не ищут себе других жен, кроме первой. Я тоже не искал. Потому взял нарты и уехал в метель. Все думали, что я собираюсь уйти на лед… наверное, я тоже так думал. Метель была сильной, и выл ветер. Но даже сквозь этот шум я услышал плач ребенка. Я нашел тебя в сугробе, завернутого в оленьи шкуры.

          — Как ты узнал, что я человек?

          — Ты вырос настоящим человеком, — Умка с любовью посмотрел на воспитанника. — Какие еще нужны старику доказательства?

          Элгар ничего не сказал.  

          — Я был в Улык, — продолжил старик. — Оленеводы после большого сбора тоже туда отправились, так что месть сыроедов никому не угрожает, зря ты волновался. Все там пробудут до зимы, когда начнется поход на коряков. Омрын уехал на юг, чтобы обманом выманить у тех оружие и брони.

          — Что слышно про инук?

          — Инук? — усмехнулся Умка. — Ты знаешь, что значит «инуит»?

          — Так называют себя инук, сыроеды.

           Умка рассмеялся.

          — Инуит — значит «настоящий человек».

          Юноша вздрогнул. Настоящими людьми звали себя чавчу и моряне. Луораветлан. «Только мы, — говорили они, — истинные люди, все остальное звери, двуногие звери».

          За время, проведенное вместе с Инирой, Элгар понял, что такая уверенность была ошибкой. Инира не была двуногим зверем. Она была человеком: иногда веселая, иногда грустная, полная страданий и переживаний, ничуть не похожая на собак или оленей. Он помнил, как она неуклюже разделывала лахтака, как испугалась, впервые в жизни увидев живое дерево, как порывалась спасти кокатко и как удивилась, узнав о том, что Элгар избегает насилия. Когда они возвращались, нагрузив нарты хворостом, то возле рощи нечаянно спугнули олененка. Он отбился от стада и был болен, но, даже прихрамывая, бежал очень быстро.

          — Стреляй! Стреляй! — закричала девушка.

          Элгар нехотя вытащил лук, натянул и спустил тетиву. Стрела упала совсем рядом с олененком, и он успел скрыться на противоположном берегу речушки.

          — Ты промахнулся нарочно! — крикнула Инира.

          — Неправда.

          — Правда! Я видела, как ты стрелять умеешь. Зачем ты промахнулся?

          Он мог напомнить, что сама идея убить олененка была нелепой: у них дома лежал в мясной яме свежий лахтак, а в кладовой землянки было достаточно сушеной рыбы. Но вместо этого Элгар неожиданно признался:

          «Я не хочу видеть кровь».

          — Теперь ты знаешь, — голос старика вернул его к действительности. — Все народы, и мы, и сыроеды, и коряки, и юкагиры, и таньгу — все считают только себя настоящими людьми.

          — Кто из нас прав?

          — Откуда мне знать? — хохотнул старик. — Может, правы все. Может, все ошибаются. Важно не это. Важно то, что я был в Улык и говорил о тебе с шаманом.

          — Что ему от меня надо? — спросил Элгар. — При нашей первой встрече он испугался…

          — Иный очень стар и болен, — прервал Умка.  —  Говорят, шаман не может умереть, не оставив преемника.

          — Если он так любит жизнь, зачем умирать? — Элгар вспомнил молодых жен шамана и его жилье, заваленное подношениями и сокровищами, и жадность, с которой дряхлый старичок принял дурную воду.

          — Это не ему решать. Иный подчинил себе могучих кэле, но и сам отчасти пребывает в их власти. Духи приказывают Иныю умереть, и он поневоле ищет себе замену.

          — Значит, я нужен ему…

          — Я всегда знал, что ты однажды станешь шаманом, — сказал Умка.  

          Элгар остановился. Стать шаманом? Он подумал о судьбе, которая ждала его, пожелай он прибыть по зову Иныя и перенять его секреты. Быть шаманом означало сытую и долгую жизнь, всеобщее уважение и почет. Шаманов сторонились, но им оказывали всяческие почести. Юноша попытался представить себя на месте Иныя, в окружении молодых красавиц и бесчисленных подарков. Он попытался вообразить, как на благо людям станет предсказывать погоду и отправлять прошения богам.

          Ничего.

          Эти образы не вызывали в Элгаре никакого отклика. Чужая жизнь, чужие желания, чужие мечты. Он и сам был чужаком. Его подобрал и воспитал человек, но Элгар не чувствовал себя причастным к миру луораветлан.

          — Я не стану говорить с ним, — сказал Элгар.

          Умка удивился, посмотрел на воспитанника пристально и недоверчиво.

          — Почему?

          — Я не гожусь в шаманы.

          — Быть шаманом — это не мастерить сани или сеть забрасывать, — пробурчал старик. — Здесь не нужно хотеть или уметь…

          Элгар не хотел спорить.

          — Из-за женщины, так? — догадался Умка. — Из-за сыроедки.

          — Ты никогда не чтил богов, — напомнил Элгар. — Не соблюдал

          — Я — другое дело! — вспылил старик. — Нашел пример: несчастного Умку, больше не Умку-бродягу и уже не Умку-богатыря. Очнись, глупец. Ты хочешь себе такую судьбу?

          — Я не стану шаманом, — повторил юноша и направился к валкарану.

          — Стой! — крикнул ему вслед старик. — Остановись!

          Элгар не хотел оставаться рядом со стариком, потому что боялся, что поддастся на его уговоры и отправится в Улык. Он вернулся к землянке и стал быстро снаряжать нарты. Инира стояла рядом и наблюдала за его приготовлениями.

          — Я не могу остаться с тобой, — тихо сказала она, — но ты можешь…

          «Что может? — оборвала себя девушка. — Хочешь, чтобы он вместе с тобой сбежал к инуитам? Скажешь своему брату, что нашла для себя подходящего мужа? Выкормыша чавчу, вдобавок безумного?»

         Элгар молча сел на нарты и ударил собак кнутом. Упряжка понеслась  на юг, в тундру.

***

          Как только буря прекратилась, инук тотчас снарядили для дальнего плавания легкие каяки. Амарок не стал дожидаться решения старейшин и отправился в поход только со своей дружиной. Шесть человек легко уместились в трех каяках. Не останавливаясь на островах для отдыха, они пересекли пролив и высадились на земле чавчу южнее мыса Пок’ыткын, чтобы не наткнуться на врагов. Молодой вождь надеялся, что остальные прервут бесплодные обсуждения и последуют за ним, чтобы не прослыть трусами.

          Неделю они прождали на берегу, прежде чем убедились в своей ошибке. Никто не торопился догонять храбрецов, море оставалось спокойным и безмятежным, ни одна лодка не пересекла его следом за тремя каяками дружины Амарока.

          Молодой вождь был вне себя от ярости. По его самолюбию был нанесен еще один удар. Вшестером инук не могли нанести Улык серьезный урон. Им даже пришлось дважды постыдно прятаться, когда мимо проходили оленеводы. Амарок знал, что чавчу приведут к побережью свои неисчислимые стада. Летом появлялись целые тучи мошкары, которая мучила оленей и заставляла их искать спасения у воды. Нужно было действовать или возвращаться в Катаюк. Вождь разослал троих разведчиков и решил дождаться от них вестей.

          Первым вернулся с запада Хромой Оки.

          «Все вокруг покрыто оленьими следами, — сказал он, — чавчу не стали расходиться после сбора, большинство осталось вблизи Улык».

          Амарок разразился проклятиями. Худших новостей нельзя было и представить. Вшестером инук не могли справиться даже с жителями Улык, а по сравнению с кочующими ордами оленеводов они и вовсе были не более чем жалкими букашками.

          На следующий день явился с севера Нагуя.

          — Я видел, где чавчу держали совет, — сказал он. — Это маленькое стойбище Вэлвыхты. Теперь вокруг него настоящее запустенье, огромные стада съели весь мох и разогнали дичь. В стойбище много кругов на земле, оставшихся от чужих яранг. Есть остов огромного шатра, в котором держали совет их старейшины и вожди.

          Он пустился в подробный рассказ о том, как под видом гостя проник в стойбище. Пешие охотники на побережье не были редкостью. Сеть, снасти, и богатый улов, с которым явился Нагуя, ввели чавчу в заблуждение и расположили к разговорам. Амарок поблагодарил отважного разведчика и обещал ему большую долю в добыче. Прошло еще два дня, но посланный на юг юноша по имени Имагми так и не возвращался. На всякий случай инук решили перенести лагерь, но тут стоящий в дозоре Оки заметил в тундре приближающуюся к ним черную точку.

          Имагми был измучен долгой дорогой и сильно проголодался. Наевшись сушеной и сырой рыбы, он тут же спросил:

          — Амарок, а чавчу верхом на оленях ездят?

          — Не знаю, — признался вождь. — Где ты такое видел?

          — С юга идет большая армия, — сказал юнец. — Впереди разъезды всадников на оленях.

          Верховые для инук не были диковинкой. Все слышали про южных соседей, которые приручили и оседлали лошадей.

          — Слышал, о чем они между собой говорят? — заинтересовался Амарок.

          — Слышал, но ничего не понял, — признался Имагми. — Они не на языке чавчу говорят.

          Амарок задумался, взвешивая возможные риски.

          — Когда они будут здесь? — спросил он.

          — Завтра, — прогудел Имагми. — Может, послезавтра.

          — Посмотрим на их ездовых оленей, — решился Амарок.

          Молодой разведчик не обманул. Вскоре они сами увидели всадников. Они управляли животными с помощью длинных поводьев. У большинства оленей были удалены рога, но животное предводителя было увенчано настоящей костяной короной. Восседающий на олене-вожаке человек был старым, но еще крепким. У него были длинные ноги, почти достающие земли, суровое обветренное лицо и проницательные глаза под кустистыми бровями. Одной рукой мужчина ловко правил оленем, в другой держал раскуренную трубку с длинным мундштуком. Следом за всадниками двигалось большое войско, мужчины шли пешком или ехали на легких складных нартах. Удивительно, но среди массы людей почти не было женщин и детей, которых кочевники всегда возили с собой. Рассматривая войско с вершины сопки, Амарок обнаружил среди незнакомцев Омрына. Кавралин не походил на пленника, он ехал на своих быстроходных санях, правда, запряженных всего двумя оленями.

          — Если с ними коротышка, значит это чавчу? — предположил Оки.

          — Нет, — вождь инук покачал головой. — Этот человек безродный. Его можно встретить повсюду.

          Вереница из десятков людей, извивающаяся по тундре черной змеей, приблизилась к сопке, за которой укрылись инук. Амарок понял, что пришло время принимать решение. Он мог пропустить этих незнакомых пришельцев, как пропустил стада оленеводов, или выйти к ним и вступить в переговоры.

«Это могут быть союзники чавчу, — подумал инуит. — Союзники, которые присоединятся к ним, чтобы высадиться на наш берег. Или это могут быть враги чавчу, а значит, мои возможные союзники».   

          Амарок решился и поднялся в полный рост. Его тотчас заметили, закричали что-то на незнакомом языке. Молодой вождь поднял руки, показывая, что безоружен. Сопровождаемый своей небольшой дружиной, он спустился к остановившемуся войску. Предводитель инородцев, верхом на олене выехал вперед. Он смерил юношу и его спутников проницательным, умным взглядом и что-то спросил. Амарок не понял ни слова, хотя манера речи показалась ему знакомой.

          — Я тебя не понимаю, — отчетливо сказал Амарок.

          Предводитель пришельцев что-то прокричал, и его люди вывели из толпы коротышку Омрына.

          — Кто это такие? — спросил он у кавралина. Амарок не ошибся, странные ездоки на оленях знали язык чавчу.

          — Друзья оленеводов из Улык, — буркнул Омрын, — скорее всего, разведчики.

          — Эта собака лжет, — сказал Амарок на языке луораветлан.

          Наездник расхохотался и приложился к трубке.

          — Я и Омрын играем в игру, — сказал чужеземный вождь, выдыхая облачка дыма, — он то врет, то говорит правду, то опять врет. А я должен угадывать. Пока я ни разу не ошибся. Меня зовут Милют, я старейшина народа коряков. Мы враги луораветлан. А вы кто такие?

          — Меня зовут Амарок, — ответил Амарок, — Мы родом с другого берега.

          Наездник задумался, как будто не сразу понял, о каких берегах идет речь.

          — Вы друзья чавчу?

          — Эти безродные псы сожгли наш дом, мы пришли им мстить, — честно признал Амарок.

          — Вшестером? — удивился старейшина. — Вы или герои, или безумцы.

          Амарок почувствовал радость и облегчение, а ведь только что он сомневался в правильности своего решения.

          — Я и мои люди вам поможем воевать с чавчу, — предложил он.

          — Что посоветуешь, Омрын? — ухмыльнулся Милют.

          Кавралин выругался, развернулся и направился к своим саням.

***

          Умка спал беспокойно. Он стонал, ворочался и так метался, что сбросил с себя одеяло. Во сне он снова был молод и красив. Веселый юноша в стоптанных торбаса, счастливый и влюбленный. Его молодое лицо еще не обезобразили шрамы.

          Он побывал в дальних краях и видел много чудес. Но счастье ждало на родине. Однажды вернувшись в дом, из которого он когда-то мечтал вырваться, Умка обнаружил, что больше не хочет уходить.

          Он был готов провести остаток жизни у домашнего очага с любимой женщиной, но судьба распорядилась по-своему.

          От счастливых дней своей первой и единственной любви Умка мгновенно перенесся на красный лед. Кровь из рассеченного лба заливала глаза. В ушах звенел смех таньгу и крики его умирающей Весны.

          — А спорим — доползет! — пролаял таньгу, давясь хохотом.

          — Нет, не доползет, — отозвался его товарищ.

          — А спорим!

          Умка хотел повернуться и сказать, что уж он-то непременно доползет. Но сдержался. Он медленно и осторожно полз, чувствуя, как опасно скрипит под ним тонкий лед. Он должен был добраться до проруби, в которой только что исчезла девичья рука. Когда Умка начал шарить руками в черной воде, ему даже показалось, что он дотронулся до нее. Только на краткий миг. Он был готов нырнуть следом. К нему подбежал худощавый коротышка, уставился на побелевшее лицо Умки большими раскосыми глазами.

          — Брат, — он схватил Умку за плечо. — Ты должен помочь мне! Моя невеста осталась в поваленной яранге. Сейчас на нее перекинется огонь. Может, она еще жива! Может, они все еще живы!

          — Уходи! — крикнул Умка.

          — Ты обезумел? Ты помнишь Этенев, мою невесту? Помнишь меня? Я Омрын, твой брат, Омрын!

          Умка не слушал, он хотел, чтобы весь мир страдал вместе с ним.

          — Никто кроме тебя мне не поможет! — взмолился Омрын.

          — Ты сам навлек на нас беду, — прорычал Умка. — Ты во всем виноват.

          Лицо Омрына исказилось от ненависти. Он выпустил руку брата, и побежал обратно к горящей яранге. Умка устало вздохнул. Мокрые руки задубели на ветру, но он не спешил обогреть их. Безразличный ко всему, он наблюдал за тем, как поднимаются к серому небу столбы дыма.

          Старик хотел проснуться, но мучительный кошмар держал крепко. Инира разглядывала спящего великана. Силач был совершенно беззащитен. Сначала она подумала, что Умка притворялся, но сколько девушка ни ходила вокруг спящего мужчины — тот не подавал виду, что чувствует ее присутствие. Наконец Инира решилась. Она двумя руками подняла большой котел и занесла его над головой старика. В этот момент Умка приоткрыл глаза и зевнул:

          —  Хочешь убить меня? — спросил он.

          Девушка замерла, не смея пошевелиться.

          — Бей, — лениво проговорил Умка сквозь сон. — Я устал, мне лень вставать. Бей, пока можешь…

          Он равнодушно повернулся на бок. От тяжелого котелка у Иниры занемели руки. Инуитка выдохнула и поставила посудину на место. Когда старик окончательно проснулся, протер слезящиеся глаза и посмотрел на девушку, она невесело улыбнулась ему:

          — Хочешь убить меня? — передразнила Инира.

          — Хочу, — признал Умка. — Так было бы правильно.

          — Чего ждешь?

          — Твоя смерть расстроит лисенка, — проворчал он. — А может, я не хочу идти против воли богов, которые свели нас вместе. Может, богов и нет вовсе…

          Он встал и подбросил хвороста в огонь.

          —  Я слишком много видел, чтобы просто верить. — Старик помолчал.      — Нет, я не верю. Я боюсь.

          — Разве настоящие люди боятся?

          Умка ухмыльнулся.

         — А разве кто-то, кроме них, ненавидит, любит и боится по-настоящему? Должно же быть что-то, кроме одежды и копья, что отличало бы нас от животных?..

          Инира замолчала. Она не знала, что ответить.

***

          Оказавшись в привычном одиночестве, Элгар быстро успокоился и попытался понять причину своего гнева. Умка не хотел оскорбить или наказать его, он считал, что предлагает лучшее будущее для воспитанника и по-своему был прав. Ни одно племя не примет Элгара иначе как шамана. Только человек, говорящий с кэле может позволить себе отличаться от других. Но сама мысль о том, чтобы бросить землянку на берегу моря и перебраться в шумное селение Улык казалась Элгару невозможной. Что связывало его с домом? Знакомый морской берег? Умка? Инира?.. Юноша не знал ответа. Ему хотелось побыть в одиночестве и обдумать предстоящий выбор.  

          Когда нарты взобрались на вершину последнего пологого холма в гряде, отделяющей побережье от тундры, Элгар увидел совершенно необычное зрелище: огромное стадо оленей, медленно движущееся как цельный многоногий, многоголовый организм. Такое единство и порядок поддерживали пастухи-чавчу. Они шли за стадом с длинными посохами в руках. Умка рассказывал, что с помощью таких палок чавчу умели очень быстро бегать, совершая частые короткие прыжки. Завидев остановившиеся на вершине холма нарты, один из оленеводов закричал:     

          — Эй! Не приближайся! Твои собаки стадо спугнут!

          — Не спугнут! — крикнул в ответ Элгар. — Они у меня тихие.

          Оленеводы начали негромко о чем-то спорить. Их вожак отмахнулся от возражений товарищей и направился навстречу нартам Элгара. Когда человек приблизился, юноша узнал его. Это был один из участников похода против инук.

          — Пришел, — поздоровался чавчу, — ты сын великана Умки, меткий стрелок.

          Элгар хотел возразить, что Умка не приходится ему родней, но вовремя сдержался. Для оленеводов кровное родство имело огромное значение. Их стойбища были разбросаны по громадной территории, где только хорошие отношения с соседями и их семьями могли облегчить долгие путешествия.

          — Помню тебя, — осторожно кивнул Элгар.

          — Напугал ты нас на острове, — улыбнулся кочевник. — Только я не верю, что ты кэля. Видел, как ты к горячей крови прикасался. А в ссоре другие чавчу сами виноваты. Ваша пленница — над ней ваше право. Что с ней случилось-то? Жива еще?

          — Жива.

          Оленевод улыбнулся и покивал.

          — Я Гиву, со мной Мэмыл, Танат, Коравье, Кляу…

          — Кляу? — Элгар вспомнил морехода из Улык.

          — Не тот Кляу, другой, — объяснил Гиву. — Скажи, далеко мы на север забрались?

          — Далеко, скоро подойдете к проклятой земле, — предупредил оленеводов Элгар.

          — Како! — испугался чавчу. — А ты, Мэмыл, говорил еще далеко до мертвого стойбища! Сейчас отдохнем и будем поворачивать. Посидишь с нами, сын Умки?

          — Посижу, — согласился Элгар.

          Мужчины расположились на больших гладких камнях, которые во множестве были разбросаны по склону холма. Костер решили не разводить, несмотря на неожиданный снегопад, было по-летнему тепло, и в воздухе носилась мошкара, создавая странное сочетание с белыми снежниками. Кочевники угостили Элгара свежими хрящами оленьих рогов, такого блюда юноша еще никогда не пробовал.    

          — Задержались мы на севере, — посетовал Гиву. — Из-за ранней жары Анюйской ярмарки в этом году не было. Придется нам стада вдоль побережья до холодов водить.

          — Вы часто бываете у Анюя? — поинтересовался юноша.

          Он слышал про эту далекую реку, около которой таньги устраивали ежегодный торг. Много редких и полезных вещей попадало на север только через Анюй. Там продавали табак, без которого не мыслили жизнь оленеводы, только там можно было достать металлические ножи и наконечники для копий. Солнечный царь таньгу настрого запретил продавать железо луораветлан, но пронырливые кавралины все-таки ухитрялись раздобыть его.

          — Почти каждый год, — похвастался Гиву. — Вам тоже надо ездить.           Напрасно надеетесь на Омрына. Таньгу сильно обманывает, но Омрын еще сильнее. Жадный он, хитрый. Вы правильно сделали, что его из рода выгнали.

          Чавчу по своему обычаю предложили Элгару угоститься табаком. Юноша отказался, потому что трубки у него при себе не было.

          — Моряне еще живут, как в старину, — восхитился Мэмыл, — у нас уже даже дети трубки себе вырезают и всегда при себе носят.

          Гиву усмехнулся и принялся пускать кольца дыма.

          — Как здоровье отца? — спросил он.

          — Он мне… — Элгар запнулся и быстро поправился. — Он здоров.

          Мужчины дружно согласились, что для стариков здоровье важнее всего. Элгар обнаружил, что сила и возраст Умки были предметом восхищения не только среди морян, но и у кочевников.

          — Умка тебя учит? Рассказывает про свои странствия? — продолжил расспрос Гиву.

          Элгар осторожно кивнул.

          — Хочешь в следующий раз с нами? — предложил Мэмыл. — С тобой не обманут, а там — держись Ануй! Ох, и соберем мы с южан табаку с чаем!

          — Соберем! — дружным ревом подтвердили кочевники, а собаки Элгара отозвались согласным воем.

          — Тише, тише! — замахал на них руками Мэмыл. — Стадо напугаете. Пойду, посмотрю, не далеко ли ушли олени.

          — Ты согласен? — не отставал Гиву. — С нами в Анюй ехать следующей весной согласен?

          — Я подумаю. — Уклончиво ответил Элгар, но мужчины радостно переглянулись, и предводитель хлопнул его по плечу, как будто их совместная поездка на ярмарку была уже решенным делом.

          Мэмыл вскоре вернулся и сказал, что развернул стадо назад на юг. Мужчины решили скоротать время, рассказывая истории, а потом догнать оленей и направиться назад к селению Улык. Элгар знал немало страшных и смешных сказок, но послушать, о чем говорят другие, ему было интереснее. Первым выпало говорить предводителю, тот с важным видом набрал побольше воздуха и возвышенным тоном начал:

          — Вначале не было ни земли, ни неба, только ворон Куркыль…

          — Нет! Нет! Кто же про ворона Куркыля не слышал? — прервали его недовольные слушатели. — Садись, Гиву. Пусть лучше Мэмыл расскажет.

          Пристыженный вожак покраснел и уселся, а новый рассказчик не стал важничать, а просто сказал:

          — Случилось однажды в Тыматгыргын такое чудо.  

          — Это селение морян по соседству с нашим стойбищем, — пояснил сосед Элгара.

          — Жил там рыбак по имени Пананто, небогатый, но храбрый. Несчастливая жизнь была у Пананто, все дети умерли, жена умерла. Совсем один остался старый Пананто. Думал, умрет одиноким. Но вот возвращаясь домой попал он в бурю, и услышал плач ребенка…

          — Ты плохую сказку рассказываешь, — пожаловался Гиву, поглядывая на Элгара. Из всех мужчин он один знал, почему юноша жил в валкаране старого Умки. — Давай лучше другую.

          Элгар, увлеченный рассказом, встрепенулся:

          — Я хочу знать, что дальше было, — попросил он.

          — Просыпается как-то утром Пананто, а ребенок рядом. «Есть хочу», говорит. Пананто дает ему кусок оленины, тот проглотил и сидит, смотрит. «Еще, давай еще». Старик рад, что сын здоровый растет и кормит его, а мальчик все не унимается. Съел все, что в яранге было и снова просит…

          Элгар нервно сглотнул. Он тоже объедал одинокого старика, пока не начал охотиться сам.

          — Попросил Пананто соседку приглядеть за малышом, а сам пошел на рыбалку. Когда вернулся, смотрит — кровь у порога! Испугался старик, вбегает в полог: все красно от крови. А посредине сидит малыш, руками стучит об коленки и улыбается.

          Слушатели притихли, то ли от страха, то ли из уважения к мастерству рассказчика.

          — Где соседка? – спрашивает Пананто. — А в ответ: «еще, еще хочу!». Тогда понял старик, что себе на погибель кэля подобрал.

          Мэмыл подождал, пока возбужденные зрители угомонятся.

          — «Погоди», сказал Пананто. Сейчас, сейчас накормлю тебя. Набрал руками сажи из светильников, протянул руки к маленькому кэля и приказывает: «ешь!». Вцепился кэля в руки Пананто и стал глодать их, несколько пальцев откусил. Почувствовал вкус сажи и подавился, закашлялся и умер. Вот так все было.

          — Како! — загалдели чавчу. — Тяжело пришлось старику.

          — А, враки это все. Был я в Тыматгыргын, не слышал ни про какого Пананто, — заявил Гиву, решив снять напряжение.

          Он понял, что Элгара глубоко тронула страшная сказка, хотя их молчаливый гость и не показывал виду, что рассказанная история могла касаться его.

          — Не вру я, — обиделся Мэмыл, присаживаясь на свое место у костра. — Люди из Тыматгыргын мне сами все рассказали, когда я там оленей перегонял. Началась метель, мне пришлось у них заночевать.

          — А самого Пананто ты видел?

          — Руки его видел?

          Мэмыл глубоко вздохнул, и впервые улыбка сошла с его обветренного лица.

          — Умер Пананто. Не перенес старик гибели сына.

          — Ты очень хорошо все рассказал, — серьезно сказал Элгар. — Я думаю, это правда.

          Юноша задумался. Откуда старый Умка знал, что плач маленького Элгара не был песней кокатко? Почему он рискнул принести в дом существо, которое могло оказаться кэля? Не ошибся ли старик? Элгар хорошо понимал, что его голодная внутренняя пустота не присуща человеку. Люди бывали жестокими, но поступать так их побуждали обстоятельства, а не внутренняя потребность к насилию. Элгара не интересовали богатства, амбиции или чувства — его мучила жажда крови ради крови, насилие ради насилия, убийство ради убийства. Он затряс головой, отгоняя эти навязчивые образы.

Настало время прощаться. Оленеводы отправлялись назад на юг, заходить в проклятые земли они не хотели.

          — Передай ему, что шаман велел, — шепнул Мэмыл на ухо вожаку.

          Гиву помолчал. Он не хотел выполнять поручение шамана, но выбора не было.

          — Старый Иный с тобой говорить хочет, — пробормотал он.

          — Знаю, — кивнул Элгар. Мужчины, судя по всему, уже давно покинули Улык и разминулись с Умкой.

          — Не ходи в Улык. Ничего, другой шаман родится, случалось людям много зим без шаманов жить, а вот такие, как ты, больше нужны, чтобы шкуры считать, чтобы с южанами торговать… шаман, он что?.. Это вам, морянам, шаман нужен — море задобрить, китов вызвать или бурю отвести. А нам даже в самое голодное время оленей хватит. А своих не хватит, так чужих возьмем. В моем роду трусов никогда не было.

          — Много важничаешь, Гиву. — Пробурчал кривоносый Мэмел. — Я с шаманом спорил, так мое стадо прошлой весной мор скосил.

          — Погоди, погоди, Элгар! Не ходи к старику, — замахал руками Гиву. — Вот что лучше — давай с нами до самого кочевья. У нас знаешь что, знаешь что…

          — Девушки!

          — Ухх… хороши! Такому воину и охотнику одной жены мало, возьмешь вторую, какая понравится. Никто тебе не откажет! Все захотят с тобой породниться.

          Элгар с легкой улыбкой слушал разговоры оленоводов. Он знал, что никуда не поедет, и не будет выбирать себе жену. Жизнь, которую азартно и с искренним восхищением описывали для него эти веселые, добрые люди представлялась Элгару чуждой и невозможной. Казалось бы, стоило сказать одно слово: «Остаюсь!» — и все, о чем с таким увлечением рассказывали кочевники, сбудется. Он больше не будет одинок, появится жена, появятся дети и он, постаревший, будет сидеть у очага и курить трубку, слушая их болтовню. А с каждых встреченных саней будут приветствовать его, как родича или друга. Одиночество, испугавшись, оскалило зубы, и вздыбило шерсть, всеми силами пытаясь отогнать соблазнительные мечты.

          — Нет, не могу, — Элгар с улыбкой поблагодарил за лестное предложение. — Нужно возвращаться. Умка ждет, да и…

          Он не стал объяснять, что Инира ему не жена, но и врать не стал. Просто рассеяно махнул рукой под новый взрыв хохота расслабившихся оленеводов.

          — Понимаем! Сами молодые были!

          — Ты все же отцу, Умке скажи… пусть не сердится на нас.

          — Скажу! — пообещал Элгар. — Обязательно передам ему!

***

          Когда Элгар уехал, оленеводы начали долгий обратный путь в Улык. Они не знали, что вернувшись, застанут занесенное снегом пепелище. Они кочевали вдоль побережья, рассказывали сказки и обсуждали планы на следующую ярмарку, а в это время Улык горел. После большого сбора и удачного похода против инук моряне расслабились и потеряли бдительность. Поэтому никто не был готов, когда ранним утром Амарок поднял к солнцу два лука, как положено было у инук перед сражением. Несмотря на неожиданное нападение, луораветлан оказали орде коряков достойное сопротивление. Мало кто сдался без боя.  

          Амарок смотрел на поднимающиеся к небу столбы дыма. Прожорливый, ненасытный огонь доедал жилища чавчу, но молодой вождь не чувствовал удовлетворения. Чужая боль не принесла ему никакой радости. Вид искалеченных тел и сломанных яранг неприятно напоминал о том, что он сам застал в Катаюк после нападения чавчу. Амарок не мог сейчас вызвать в себе ненависть к чавчу. Сильную боль ему причинил вид разорванной куклы, втоптанной в землю. Вывалившиеся из нее опилки смешались с пролитой кровью.   

          «Так надо», — твердил себе Амарок. Ради безопасности племени, ради будущего мира и ради себя. Потеряй он уважение в глазах соплеменников, те тут же вспомнят и мрачные обстоятельства его рождения, и связанные с близнецами суеверия. Если не убьешь, то будешь убит. Так происходит всегда, когда два хищника сталкиваются, не поделив добычу. Ты или хищник, или жертва. Таков закон природы, одинаковый и для людей, и для животных. В сказках, которые он слышал в детстве, собаки, вороны и медведи были похожи на людей, они строили себе дома, катались на санях и готовили еду на огне. В жизни все происходило наоборот — люди часто уподоблялись животным. Спорили за добычу, за женщин, за землю, и побеждал всегда самый смелый и безжалостный.

          «Я этого не хотел, — сказал вождь мертвецам, — я мог перебить ваших мужчин на Имегелине. Мог напасть на вас неожиданно, под покровом ночи. Я не хотел этих смертей, вы принудили меня».

          Ликование инук и коряков было для него еще противнее, чем стоны умирающих. Для соплеменников он снова был непобедимым вождем, они внимали каждому его слову, но их поклонение не приносило Амароку радости. Единственным, кто не разделял всеобщего ликования, был Милют, старейшина коряков. Он знал, что без Амарока набег был бы обречен. Милют недооценил отвагу луораветлан и их численность. Он полагал, что в Улык они вряд ли встретят больше двух десятков воинов, а напоролись на полсотни. Омрын не соврал, предупреждая об оставшихся у моря оленеводах. Когда луораветлан вышли навстречу наступающим корякам, только присутствие Амарока и его людей удержало коряков от бегства. Вождь инук успел убить четверых чавчу, прежде чем опомнившиеся союзники вступили в сражение. 

          Победа принесла Амароку уважение и любовь коряков, его превозносили, как героя, и уже складывали песню о победе белого волка. Милют рассчитывал, что успешный поход навсегда прославит его имя, но все почести достались сопляку-иноземцу. Поэтому старейшина обрадовался, когда узнал, что инук собираются покинуть их отряд и отправиться на поиски великана Умки.

          Во время боя жители Улык потеряли почти всех мужчин. Их тела свалили в большую кучу, чтобы сжечь и таким образом избежать мести их душ.

          — Видишь, Омрын, что будет, если пугать коряков? — спросил Милют у своего пленника.

          Кавралин безропотно наблюдал за разгромом Улык. По его лицу невозможно было понять, какие чувства он при этом испытывал. Но когда галдящую толпу женщин, стариков и детей копьями согнали в центр сожженного поселения, Омрын решился. Он оттолкнул приставленного к нему коряка и пошел следом за пленными.

          — Пусть идет, — позволил Милют. — Пусть останется со своим народом.

          — Старейшина, вождь инук спрашивает, нет ли среди пленников человека, который знает великана Умку.

          Милют задумался. Он не хотел отдавать кавралина на растерзание дикарям из-за моря, с другой стороны, Омрын сам выбрал свою судьбу. После недолгого раздумья старейшина решил, что свободен от своих обязательств перед торговцем.

          — Прикажи, чтобы ему отдали коротышку, — сказал он.

          Инук тотчас схватили Омрына и бросили на колени перед молодым вождем.

          — Проведи нас к великану, и мы отпустим тебя, — пообещал Амарок.

          Коротышка мотнул головой, наклонился и уткнулся лицом в снег.

          — Поднимите его. Принесите огонь, — распорядился вождь.

          Омрына силой поставили на ноги, стащили с него грязную кухлянку и сорвали остальную одежду. Он стоял на холоде обнаженный, дрожа и вздымая худощавую грудь с отчетливо выделяющимися ребрами.

          — Тебя зовут Омрын, — сказал пленнику Амарок. — Еще до того как я стал вождем, ты не раз приходил в наше племя для торговли. Я знаю тебя.

          — Я тоже тебя знаю, — нахмурился кавралин, — я знал твоего отца и твою мать, знаю твою воспитательницу, Ахну. Видел твою сестру Иниру.

          — Я отпущу тебя, если ты поможешь мне.

          Амарок рассчитывал, что известный своей трусостью коротышка тотчас согласится, но лицо торговца исказилось, он шагнул и плюнул молодому вождю в лицо. Юноша остолбенел от подобной наглости, его дрожащий кулак сжался на рукояти ножа. Кавралина повалили и начали избивать ногами.

          — Стойте! — крикнул Амарок и вытер лицо. — Он хочет быстрой смерти. Меня не проведет. Дайте огонь!         

          Вождь взял в руки длинную жердь, тлеющую на конце. Омрын вздрогнул, подался назад, но его держали крепко. Амарок провел раскаленной палкой по груди кавралина. Сначала мужчина сдерживался, но вскоре громко, во весь голос заорал.

          — Слабак, — засмеялись инук.

          — Где мне найти великана? — продолжал повторять Амарок, нанося своим орудием быстрые тычки. — Говори! Говори! Говори!

          Омрын тяжело вздохнул, напрягся так сильно, что инук с трудом удержали его. На губах пленника выступила кровавая пена, его голова конвульсивно задергалась на тонкой шее, он издал булькающий хрип.

          — Язык себе откусил!

          Омрына отпустили, он повалился на землю и засучил ногами. Амарок отступил на шаг назад, удивленный и ошарашенный.

          «Зачем он убил себя? — подумал вождь. — Я видел их на Имегелине. Он ненавидел великана и боялся его. Зачем он убил себя ради него?»

          Коротышка дернулся в последний раз и затих. Он захлебнулся собственной кровью. Амарок почувствовал сильное отвращение, как будто вымазался в чем-то липком и грязном. Ему случалось и раньше убивать людей и участвовать в пытках, не получая от этого никакого наслаждения. Но эта смерть была особенной, добровольной жертвой, принесенной на алтарь непонятных для постороннего чувств. Амарок привык, что люди жертвуют друг другом ради любви, из привязанности или ради племени. Поступок Омрына выбивался из привычной картины мира, нарушал ее и ставил под сомнение. Амарок снова вспомнил Ахну и резко замотал головой.

          — Возьмем еще кого-нибудь?

          Было достаточно одного взгляда на пленных чавчу, чтобы понять бесполезность дальнейших пыток. Их лица ожесточились, в глазах горела немая решимость. Самоубийство кавралина поразило их не меньше, чем инук.

          «Если немощный коротышка Омрын смог выдержать, разве я не смогу?» — говорили они себе.

          — Подвиг труса, — сказал Амарок, — страшнее, чем подвиг героя.

          — Что? — переспросил подручный.

          — У них мы ничего не выведаем.

          Юноша почувствовал сильное волнение. Без смерти великана и возвращения Иниры их поход не имел никакого смысла.

          — Послушай, — сказал Оки, — в стороне от селения есть яранга крытая белыми шкурами. Коряки ее не тронули. Говорят, там живет могущественный шаман. Может, у него узнаем что-то про великана?

          Инуит про себя проклял коряков, которые решили свалить на неожиданных помощников всю грязную работу. Но в словах Оки был смысл. Шаманы хранили все знания, которые собрало племя.

          — Приведите мне этого шамана, — приказал вождь.

          — Не можем, — Оки замялся. — Никто к его жилищу приблизиться не может. Говорят, тунерак, злые духи его защищают.

          Амарок не стал спорить. Он прошел сквозь сожженное селение и быстро нашел единственную уцелевшую ярангу. Она и вправду была покрыта белыми оленьими шкурами. Земля вокруг необычного жилища была потревожена, но никто не решился повалить его или проникнуть внутрь. Амарок не боялся шаманов, но когда он приблизился к белой яранге, то сразу почувствовал себя неуютно. Он услышал неразборчивый шепот. Молодой вождь не испугался, он сделал еще один шаг и увидел черные фигуры, стоящие у входа в жилище шамана. Это были кэле. Они ничем не напоминали людей: бесформенные, лишенные плоти и искаженные, как отражение на волнующейся воде. Амарок почувствовал, как тяжелеют ноги. Он сделал еще несколько шагов и остановился. Кэле смотрели на него и продолжали бормотать.

          «Уходи, уходи, уходи, — разобрал Амарок. — Ты здесь чужой, не приближайся».

          Молодой вождь напряг все свои силы и рывком прорвал защиту яранги. Духи уступили ему.

          Внутри жилища было темно и душно. Амарок увидел двух женщин, которые прятались в темном углу и сильно дрожали. Он не удостоил их своим вниманием. Шаман нашелся в сильно натопленном пологе. Он лежал, укрытый теплыми шкурами. Лицо старика блестело от пота, его губы что-то неразборчиво бормотали.

          — Я ищу великана по имени Умка, — сказал Амарок.

          — Пришел, — еле слышно прошептал шаман, — я знал, что придешь.

          — Ты знаешь, где он?

          — Расскажите ему, — приказал шаман.

          Тревожный шепот окружил Амарока. Такие звуки не могли издавать живые существа, это говорили духи.

          «На север, на север, на север, — разобрал он, — возле шапки мира, возле вечных льдов, далеко, четыре дня пути. Даже туда приходит лето, даже там распускаются цветы. Найдешь его там».

          Воздух в яранге стал таким густым, что окружил молодого вождя, как туман. В этом белом мареве проступили фигуры. Побережье, брызги волн, одинокая землянка на склоне сопки. Еще недавно укрытая яркими цветами, а сейчас снова занесенная снегом. Снегом, по которому могли проехать сани… Теперь Амарок знал, где искать своего врага.

          — Зачем ты мне помогаешь? — спросил вождь.

          — Хочу, чтобы ты помог мне, — прохрипел старик.

          Он согнулся и закашлялся. На губах старого шамана при этом проступила кровь.

          — Ты болен?

          — Нет, — чавчу со свистом втянул в себя воздух, — устал.

          — Как мне тебе помочь?

          — Прогони их, — прохрипел Иный, указывая на кэле.

          — Я не могу, — признался юноша. Ему стало жалко несчастного измученного старика.

          Иный приподнялся и указал на другой конец полога.

          — Там лежит связка грибов, подай их мне.

          Амарок выполнил просьбу шамана.

          — Устал, — повторил Иный. — Видел моих жен? Красавицы? Забирай их. Подарки тоже забери. Все забери. Пусть только они уйдут…

          Старик впился зубами в сушеные грибы. Стоящие на почтительном расстоянии кэле заволновались, хотели остановить его, но присутствие Амарока удерживало их.

          Иный дернулся, часто задрожал, и его вырвало кровью. Освещающие полог жирники тотчас погасли, и яранга заполнилась беспокойным злым бормотанием. Амарок отшатнулся, задрожал и выбежал из яранги. Он почувствовал нечто, чего не мог понять и победить.

          Когда глаза старого шамана остекленели, и жизнь окончательно покинула его, кэле склонились над застывшим телом. Для духов не существовало жизни или смерти, они ждали, что старик вновь встанет, вновь ударит в бубен и будет говорить с ними. Но он лежал и не двигался, кровь, рвота и слюна высыхали на искаженном лице. Кэле терпеливо стояли и ждали, пока не перестал теплиться очаг, пока полог не покрылся изморозью, а тело покойника не заледенело.  Только когда яранга провалилась, не выдержав тяжести наметенного на нее снега, кэле ушли. Поднимая за собой снежную бурю, могущественные духи удалились в поисках нового хозяина.

 

Глава 6

          Иниру разбудил громкий шум и собачий лай. Валкаран сотрясали глухие удары, со свода сыпалась сухая земля, летели древесные щепки. Девушка села и принялась протирать глаза. Рядом с ней проснувшийся старик зажег от тлеющих углей жирник.

          — Что происходит? — заволновалась инуитка.

          — Помолчи, — сказал Умка и поднес свет к потолку.

          Составляющие кровлю землянки китовые кости жалобно скрипели от ударов, но не ломались и не прогибались. Умка потянулся к отверстию в потолке и убрал закрывающий его пузырь из печени касатки. В землянку провалилось немного снега вперемешку с мусором. В валкаране сделалось светлее, удары прекратились, послышались приглушенные голоса. Умка выругался, сердце Иниры учащенно забилось.

          — Вы кто такие? — крикнул старик.

          Вместо ответа сквозь дыру в потолке ударило копье. Умка был готов к этому, он уклонился и успел схватиться за древко, чуть выше наконечника. Без особых усилий он сумел вырвать оружие из рук невидимого противника.

          — Эй, выходи! — прогнусавил один из пришельцев.

          — Погоди, не торопись, — усмехнулся старик. — Сейчас выйду.

          Умка не стал торопиться. Он спокойно облачился в свою тяжелую броню, достал из кладовой боевое копье с железным наконечником и длинный нож, который заткнул за пояс.

          — Ты, — он посмотрел на Иниру. — Пойдешь первой.

          Девушка тотчас поняла замысел великана. У первого человека, который попытается выбраться из землянки, не было никакой возможности защититься. Впрочем, если это пришли люди из селения Катаюк — бояться нечего. Хотя даже Амарок мог ошибиться и случайно заколоть ее…

          — Я здесь! — громко закричала девушка. — Это я, Инира. Я сейчас выйду.

          Умка не стал ей мешать, только поторопил, легонько ткнув копьем в спину. Инира опустилась на колени начала ползти по коридору, ведущему к выходу. Она зажмурилась от страха, представляя, как невидимый враг заносит над ней копье или топор. Рука девушки потянулась отодвинуть скрывающие лаз шкуры. Едва она дотронулась до них, как кто-то схватил ее за запястье и быстро потянул вверх. Девушка не успела опомниться, как тут же оказалась лицом к лицу с высоким инуитом.

          — Отпусти ее, Нагуя, — приказал до боли знакомый голос.

          Инира почувствовала, как страх отступает, и к ней возвращается способность чувствовать и слышать. Налетевший с моря ветер сбросил капюшон с ее головы, девушка поежилась и чихнула. Цепкие руки разжались, Инира тотчас же сделала несколько шагов подальше от землянки и осмотрелась. Инук было шестеро, все вооружены и тепло одеты. Судя по цепочке следов, они пришли пешком. Трое мужчин оцепили валкаран, двое пытались управиться с собаками. На образованном китовыми ребрами своде-холме стоял Амарок, это он прыгал по землянке. Все лица были ей знакомы: молодые мужчины, которые уцелели при нападении на селение или уехали с Амароком. Инира не ощутила ожидаемой радости при виде соплеменников — только волнение и тревогу за их жизни. Сердце Иниры разучилось отличать врагов и друзей за время, прошедшее со дня нападения на ее дом. Амарок спрыгнул с занесенного снегом холма-валкарана и приблизился к сестре

          — Я же говорил, что она жива, — хвастливо сказал он. — Видите, а никто мне не верил!

          Нагуя хотел что-то сказать, но внезапно вскрикнул и провалился под землю. Мгновение была видна только рука, схватившаяся за край лаза, но он не удержался и Умка утащил инуита в глубину землянки.

          — Осторожней! — вскрикнул Амарок и отпрянул от опасного места. — Сколько их там?

          — Один, — дрожащим голосом произнесла Инира. — Старый великан.

          — Один? — переспросил брат. — Хорошо. А где второй? Молодой лучник?

          — Ушел. Я не знаю, когда он вернется.

          Инук окружили выход из валкарана и приготовили копья. Но Умка не воспользовался этим путем. Прикончив первую жертву, он оставил тело в проходе, а сам вернулся в центральное помещение землянки. Там он пробрался в кладовую и нашел тщательно замаскированный второй лаз. Инира не знала про этот секрет, поэтому не могла предупредить своих родичей.  Она была так же, как они, удивлена, когда огромная фигура выросла на противоположном краю холма.

          Ближайший инуит с криком бросился на неожиданно появившегося противника, но старик легко схватил и обезоружил его. Несчастный взвыл, тщетно пытаясь вырваться, но двуногий медведь держал крепко. Одной рукой прижимая извивающегося мужчину к широкой груди, Умка поднес к шее инуита древко копья. Инира отвернулась, отрывистый крик прервался и перешел в хрип.

          — Подходите! — Умка широко развел руки, мертвый инуит упал к его ногам. — Ну, чего же вы ждете?!

          Мужчины шарахнулись от грозного врага.

          — Сколько же вас нужно против настоящего человека?!

          — Хватит одного! — крикнул Амарок.

          Его голос был тонким, почти девичьим, да и сам юноша казался ребенком напротив широкоплечего великана. Инира представила, как легко могут переломить эти огромные руки тело ее брата. Умка ухмыльнулся, перехватил оружие двумя руками. 

          — Явился-таки, — протянул медведь. — Ну, давай!

          Амарок приготовился к бою: в одной руке он сжимал короткий топорик из моржовой кости, в другой — кистень из камня на рукояти из мятой кожи. Умка ударил, молодой вождь легко уклонился и попытался достать его кистенем, но, едва не напоровшись на вовремя подставленное копье, отскочил. Они тут же снова сошлись. Амарок уворачивался от неторопливых ударов, Умка берег силы и удерживал верткого противника на длине копья. Он знал, что другие инук могут в любой момент наброситься на него, как свора собак. Но никто не решался нарушить их завораживающий смертоносный танец. Инира остолбенела, прижав руки к губам. Она отчаянно сожалела, что не убила старика накануне ночью. Боги подарили ей этот шанс, но девушка пренебрегла им и теперь должна была горько страдать.

          Поединок продолжался. Лицо вождя инук раскраснелось. Ему уже приходилось побеждать врага, измотав его, но сильный и выносливый Умка не спешил. Вдруг Амарок оступился — Умка не упустил возможности сделать выпад. Копье со свистом вспороло воздух, юноша выгнулся невероятной дугой и точным ударом топора выбил оружие из рук противника. Старик яростно зарычал, метнулся с неожиданной скоростью и сгреб худого инуита. Гигант прижал его к себе, сдавил объятья… вздрогнул и ослабил хватку. Амарок упал и откатился. Кровь полилась на снег. Умка уставился на нож, глубоко вонзившийся в его предплечье.

          Схватив выпавший во время боя топорик, инуит не сводил взгляда с раненного медведя. Гримаса удивления и гнева, исказившая лицо старика, превратилась в зловещую улыбку, когда он легко вырвал окровавленный нож и отшвырнул его.

          — Эта рыбья косточка меня не прикончит, — прогудел он. — Даже не заставит поперхнуться…

          Старик с усмешкой посмотрел на маленький костяной топор. Умка был уверен в своем превосходстве, но затягивать бой было неразумно. Даже небольшое кровотечение могло ослабить его, а силы нужны были для схватки еще с тремя другими инук. Старик вспомнил предостережения Элгара.

          «Ты ошибся, лисенок, — подумал Умка. — Я все-таки сильнее…»

          С диким ревом он бросился на врага, намереваясь повалить его и втоптать в снег. Амарок выронил топор, его руки метнулись в потревоженный бойцами снег и вынырнули, сжимая копье с железным наконечником. Всем своим весом, помноженным на силу яростного броска, Умка напоролся на собственное оружие. Он услышал, как вскрикнула Инира.

          «Элгар расстроится», — запоздало подумал старик.

          Он грузно повалился, все еще продолжая двигаться вперед, зарываясь лицом в снег. В глазах у старика потемнело. Он не чувствовал боли, только холод, сковавший все тело. Давно, очень давно он не чувствовал себя таким беспомощным.

          Умка увидел огни, они были ярче северного сияния и вспыхнули всего на мгновение. Он понял, что это ружейные выстрелы слились в единый залп. Умка вспомнил, зачем он упал на землю и прикрыл голову. Как только пули прошли над их головами, люди вскочили и закричали. Забили боевые бубны. Умка заорал вместе с остальными, поднялся и устремился на ощетинившихся железом таньгу. Но кто-то мешал ему бежать, хватался за штанины и тянул назад. Молодой медведь хотел отмахнуться, но досадной помехой оказался его младший брат.

          — Они говорили, что вас не тронут, — пискнул Омрын, вцепившись в ногу великана.

          Коротышка дернул сильнее. Умка потерял равновесие и упал. Его руки тотчас провалились по локоть в прорубь. Он беспорядочно шарил в воде, на мгновение ему показалось, что он сумел поймать тонкую девичью руку. Умка резко зажмурился и в новом сполохе яркого пламени увидел ее лицо и вплетенный в волосы яркий разноцветный венок. Потом лицо женщины исчезло, растворилось в темной воде и вечернем тумане.

          — Умка, скорее! — продолжал тянуть Омрын. — Мою невесту привалило остовом яранги. Она сгорит. Помоги мне, только ты можешь помочь.

          Маленький брат хотел еще что-то сказать, но его рот заполнился пеной и кровью. Умка увидел, как дрожит тщедушное тело коротышки, истязаемое огнем. Почувствовал его решимость умереть, но не повторить предательство. Омрын в последний раз дернулся, хитрое лицо почернело. Умка подхватил его невесомое тело, поднял на руки и сказал:

          — Я помогу тебе. Веди, брат.

***

          Возвращение домой заняло больше времени, чем Элгар предполагал. Погода портилась, дул сильный встречный ветер, разбивающий снежинки на сотни мелких игл. Собаки выбивались из сил, снег не везде образовал глубокий слой, и часто приходилось идти пешком рядом с нартами, чтобы они не повредили полозья о камни. Путешествовать вдоль побережья в такую бурю было неразумно, но Элгар не был уверен, что сможет найти дорогу, если уйдет от кромки воды. У юноши было дурное предчувствие, и он хотел как можно скорее вернуться и поговорить с Умкой. Элгар проклинал себя за резкость — старик вовсе не хотел его обидеть, и появившееся между ними непонимание нужно было как можно скорее развеять.

          Когда вдалеке показалось черное пятно, Элгар подумал, что это большой камень из тех, что временами встречались на обычно ровном морском берегу. Когда упряжка подъехала ближе, стало ясно, что это мертвый кит. Половина его огромного тела была на суше, хвост терялся в набегающих волнах. Юноша не смог определить от чего погиб кит. Ран оставленных гарпунами или зубами касатки видно не было, но Элгар почувствовал стойкий запах крови. Он присмотрелся и увидел, что возле мертвого кита, в полосе мутной, пенящейся воды сидела темная фигура, которая не могла быть человеком. Существо было огромного роста, даже сидя, оно было чуть ниже стоящего во весь рост Элгара. У чудища были широкие сильные плечи, длинные руки и большая, низко посаженная голова на короткой шее. Тело великана покрывала свалявшаяся темная шерсть. Элгар сперва решил, что это бурый медведь невесть как забредший так далеко не север, но потом он увидел, как великан руками вырывает из раны в теле кита куски мяса и кладет их в рот.

          Собаки в упряжке заволновались и, громко лая и скуля, шарахнулись в сторону, увлекая упряжку. Нарты объехали тушу кита и трапезничающего великана кругом, и остановились, уткнувшись в сугроб. Элгар кричал на испуганных псов, но те не слушались команд. Юноша понял, что продолжить путь он сможет, только избавившись от неожиданного препятствия. Достав лук, Элгар соскочил на землю. Он слышал истории про волосатых людей, которые приходят из северной ночи, разоряют яранги и похищают детей, чьи кости позже находят в тундре…

          Спущенная тетива щелкнула по медному напульснику — стрела пропела в воздухе и с противным шлепком вонзилась в тушу кита на локоть левее головы великана. Чудище вздрогнуло и выпрямилось во весь свой громадный рост, потом обернулось, сжимая в руке кровоточащий кусок китового мяса. Янтарными глазами великан пристально следил за костяным наконечником следующей стрелы, готовой сорваться с подрагивающей натянутой тетивы.

          — Ты стрелял? — спросил бурый человек, как будто лук могла натянуть одна из насмерть перепуганных собак.

          Элгар молча кивнул. Он никогда не слышал, чтобы рассказчики, встречавшие великанов, упоминали о том, что те умеют говорить или знают язык луораветлан.

          Великан пригнулся и неторопливо двинулся в его сторону. Юноша пытался припомнить, какие хитрости применяли герои сказок против великанов-людоедов. Он успеет всадить в него стрелу, может быть — две. Иногда даже простой человек выживал после попаданий двух стрел… что потом? Короткий широкий нож для разделки мяса?.. Из сказаний Элгар знал, что при встрече с кэле нужно обвести себя кругом из теплой крови. Кэля решит, что перед ним река и не станет переходить… Но людоед не был обычным кэля, он был существом из плоти. Кто знает, остановит ли его тонкая красная линия, прочерченная на свежем снегу?

          Элгар, наконец, решился и стрельнул, целя чудовищу в ногу. По крайней мере, такая рана замедлит его. Великан отпрыгнул, и стрела вонзилась в снег.

          — Зачем хочешь меня искалечить? — удивился людоед. — Разве я тебе вреда желаю. Кит большой, на двоих хватит.

          Он протянул юноше кусок мяса. Элгар сглотнул. Его темная половина больше всего на свете хотела разделить эту странную трапезу, вонзить зубы в кровавую плоть и насытить голод.

          «В этом нет ничего зазорного, — подумал юноша. — Моряне убивают моржей и разделывают их прямо на берегу. Иногда даже съедают там целиком… Да и мне раньше случалось угощаться сырой строганиной. Отчего же это странное чувство, что приняв такой подарок, я переступлю за границу, откуда нет возврата?»

          Покрытый шерстью великан улыбнулся, наблюдая за его внутренней борьбой.

          «Кэле не одаривают людей», — вспомнил Элгар.

          Случалось, злые духи подбрасывали людям своих детей, как в сказке про Пананто, но такое действие нельзя было назвать дарением — как мухи откладывают яйца в еще живое тело, так и кэле, пользуясь слабостью людей, подкидышами высасывали их жизни. Кэля не предложил бы разделить трапезу человеку — лишь другому кэле.

          — Засиделся ты среди людей, — сказал великан, угадав мысли Элгара.       — Молодой, а способный! Хорошего корня. Нашего корня.

          Теперь Элгар осознал, что кэля говорит не словами языка луораветлан, а издает бессвязное, гортанное рычание. Но Элгар понимал его. Так же, как понимал ветер, камень, огонь и воду. Дрожа всем телом, юноша схватил стрелу и наконечником порезал руку. Разбрызгивая кровь, он старался провести по снегу ровную черту между собой и порождением нижнего мира. Кэля не двигался, продолжал неподвижно стоять, протягивая юноше угощение. Ветер взвыл, поднимая густую, как туман, белую поземку.

          — Не бойся, малыш. Я тебя не трону. Мать твоя идет, — великан посмотрел на темнеющий горизонт. — Услышала, как ты на помощь зовешь, и спешит, слишком спешит… а ну как задавит ненароком своего же ребенка? Бойся, выкидыш вьюги, взращенный человеком!

          Он гортанно расхохотался, резко повернулся и побежал прочь широкими, размашистыми прыжками. Элгар взглядом проводил чудовище, сдержав желание пустить стрелу в мохнатую спину. Не стоило искушать судьбу, которая решила его помиловать.

          Странная встреча. Странное, жутко знамение. Юноша затряс головой. Когда великан исчез в пелене поднятого ветром снега, собаки успокоились. Однако продолжать путь оказалось невозможным. Отъехав совсем недалеко от выброшенного на берег кита, Элгар остановил упряжку. Кэля был прав — приближалась буря. Небо стало совсем черным. С моря дул соленый колючий ветер. У Элгара не было под рукой ничего, чтобы соорудить укрытие. Снега намело недостаточно, чтобы попробовать слепить из него подобие иглу. Элгар решил отпустить собак и перевернул упряжку. Поверх нее он навалил сугроб и забрался в получившееся убежище. Собаки носились вокруг, оглашая снежную пустыню жалобным воем. Одно из животных попыталось спрятаться рядом с хозяином, но Элгар безжалостно отогнал его. Собака могла помочь ему согреться, но под перевернутыми нартами для них не хватило места. Вскоре ветер заглушил душераздирающий вой.

          Элгар долго растирал заледеневшее тело и убирал снег, попадающий внутрь через оставленное отверстие. Буря не прекращалась, напротив, она только усилилась. Руки Элгара болели, усталость давила на него неподъемным грузом. Юноша продолжал очищать вокруг себя пространство, чтобы не оказаться заваленным под разрастающимся сугробом. Глаза начали слипаться, движения становились все медленнее. Юноша до крови прикусил язык, чтобы не провалиться в сон. Он не имел права умирать, но возможности сопротивляться усталости не было. Элгар стал терять ощущение реальности.

          Он чувствовал, как погружается все глубже и глубже. Как увеличивается над перевернутыми нартами ледяной курган. Он замерзнет и станет твердым, как камень. Потом ледники сойдут по гладкому желобу наросшего льда. Они растают и, наконец, разлившееся море завершит погребение. Так уже было, так будет. Снова и снова. От начала и до скончания времен. Пока солнце ходит по небосводу и горит звезда Воткнутый кол. Море уйдет и вновь оголится земля. До того дня не доживет даже прах Элгара. Он исчезнет…

          Темные фигуры приблизились к беспомощному человеку, взяли его на руки и подняли, положив себе на плечи. Элгар не чувствовал их прикосновений, все его конечности сковало могильным холодом. Мрачные тени, увлекая его за собой, погружались во тьму. Он начал разбирать их печальное пение, которые поначалу принял за шорох и скрежет.

          «Куда вы уносите меня? — хотел спросить он. — Отпустите! Мне нужно вернуться…»

          Его рот раскрылся в безмолвном крике. Фигуры остановились, опустили его и склонились над ним. Он увидел, что среди них был и покрытый шерстью великан.

          «Кто ты?» — хотел спросить Элгар.

          — Я это ты, — сказало чудовище. — Мы родились вместе и никогда надолго не разлучались. Я голодал, потому что ты не давал мне крови, но не бросал тебя. Но потом пришла она, и я стал тебе больше не нужен. Тогда я ушел, нашел кита и захотел насытиться, но ты снова помешал мне.

          Черные руки протянулись к нему, растопыривая кривые пальцы, каждый из которых оканчивался длинным когтем. Удар! Когти вспороли его грудь, разрывая мышцы и ломая кости. Юноша взвыл, выгнулся дугой, но не смог оторвать от себя хищную, безжалостную руку. Ледяная ладонь легла на его отчаянно бьющееся сердце…

          — Сердце человека, — прозвучал хриплый голос. — Источник его боли и печали.

          — Без него тебе будет лучше, — вторил другой, мягкий и заискивающий.

          — Отдай.

          — Подари нам всю свою боль и печаль.

          Ледяная ладонь сжалась. Перед глазами Элгара промелькнуло все, что он видел, все что чувствовал и о чем думал за жизнь. Он увидел метель, увидел, как Умка тогда нашел его, завернутого в белые шкуры, совсем еще ребенка. Вспомнил свое детство и строгие испытания, которым подвергал его воспитатель. Дни, проведенные в одиночестве, месяцы странствия по тундре и побережью. Промелькнул остров Имегелин и первая встреча с молодым вождем. Большой сбор и нападение на инук, и Инира, Инира, Инира… Испуганная, прижимающаяся к нему. Вооруженная ножом в попытке забрать его жизнь. Слушающая песнь кокатко. Собирающая цветы. Ее лицо было последним, что он видел.

          Элгар умер.

***

         Инук гнали собак без всякой жалости.

          «Все равно их бросим, — распорядился Амарок. — Нужно только добраться до места высадки».

          От каяков, оставшихся южнее мыса Пок’ыткын и сожженного селения Улык, их отделял трехдневный переход. Инира узнала о нападении на селение и о походе коряков, которые теперь хозяйничали на этих землях. Ее брат ликовал:

          — Теперь до самой зимы оленеводы друг другу в глотку вцепились, — рассмеялся он. — Мы спокойно лето пересидим, соберемся с силами и…

          Инира поняла, что месть, которую он обрушил на морян из Улык, не стала завершением вражды.

          — Когда же война закончится?

          — Скоро, — пообещал Амарок. — Когда никто больше в моей силе не усомнится.

          «Я объединю инук, — решил для себя вождь. — Соберу все роды и племена под своим началом. Мы покорим север».

          — Как Ахна? — спросила Инира. — Уцелела во время нападения?

          В последний раз она видела названную мать возле иглу. Старуха сидела, прикрыв лицо руками. Она не сопротивлялась чавчу. Может быть, те пощадили или не заметили ее.

          — Она мертва, — Амарок не стал вдаваться в подробности.

          Инира надолго замолчала. Девушка пыталась ненавидеть чавчу, которые убили Ахну, но не могла вызвать в себе это чувство. Ненависть исчезла, ее смыли волны соленого моря, она отзвучала, как песнь кокатко, ее унес ветер вместе с разноцветными цветочными лепестками. Ахна погибла, но погиб и Умка. Остались только она и Амарок, и Элгар. Куда он ушел? Собирался ли он возвращаться? Что бы она сказала, если бы он вернулся?

          — Чавчу еще не расплатились за то горе, которое принесли нам, — сказал Амарок.

          «Чавчу тоже люди», — хотела возразить Инира.

          Откуда ее брату было знать, что обычаи чавчу почти не отличаются от инук, что, как и инук, они могли чувствовать и любить?

          Гонка закончилась к вечеру. Уставшие собаки едва находили в себе силы лаять. Мальчик Имагми бросил им мясо из захваченных в кладовой Умки припасов. Расположившись вокруг костра, инук стали громко обсуждать удачное предприятие. В Катаюк их посчитали безумцами, но они доказали, что храбрецам всегда сопутствует удача. Их путешествие вшестером к враждебному берегу и встреча с коряками станут легендой. О поединке Амарока и седого гиганта Умки сложат песни, он сохранится вне времени.

          — Великая победа, — кричали хором мужчины.

          Амарок улыбался и принимал похвалы. Инира впервые заметила, как сильно ее брат любит славу. Инира вспомнила Элгара. Оба юноши были сильными и красивыми, но каждый по-своему. Амарок был солнцем, Элгар — луной. Темная и светлая красота человека, день и ночь, огонь и лед.

          Они стали считать трофеи, взятые в жилище великана. В его доме оказалась богатая кладовая, где хранилось много диковинок. Особенно хороши были железный чайник и длинная красивая трубка. Оки достал деревянные сосуды и озадаченно встряхнул их.

          — Что там? — спросил молодой вождь.

          — Не знаю, — Оки открыл бутылку и принюхался. — Фу-у-у…

          — Инира?

          — Я не знаю, мне они ничего не показывали, — ответила девушка.

          Амарок взял сосуд и бесстрашно отпил. Его лицо скривилось, на глаза выступили слезы.

          — Аххх! — воскликнул вождь. — Жидкий огонь!

          — Мне! Мне! — заволновались люди.

          Бутылка пошла по кругу, каждый мужчина прикладывался к ней и делал несколько жадных глотков. Инире выпить никто не предлагал. Вскоре все, кроме Амарока, который больше не пил, покатывались со смеху. Странное зелье оказывало на них свое влияние. 

          — Оки, — сказал Амарок. — Ты хорошо послужил мне, я дам тебе достойную награду. Ты можешь стать мужем моей сестры.

          Мужчина перестал смеяться, он недоуменно посмотрел на Иниру, как будто впервые ее увидел.

          — Вождь, я… — смущенно начал Оки.

          — Довольно, — отмахнулся Амарок, — поблагодаришь позже.

          Инира почувствовала, как у нее перехватило дыхание.

          — Ты говорил, что я сама смогу выбрать мужа!

          — Хватит, — отмахнулся Амарок. — Оки хороший воин. Ты должна быть мне благодарна. После того, как ты побывала в плену у чавчу, ни один здоровый мужчина на тебя не посмотрит.

          Инира задохнулась от гнева. Такой беспомощной и униженной она не чувствовала себя даже в первые дни плена. Девушка поняла, что больше не может восхищаться своим братом. Он первым обманул чавчу и нанес им обиду. Он не смог защитить дом от мести врагов.

          — Я хочу, чтобы ты прекратил войну с чавчу, — сказала Инира.

          Амарок уставился на нее, опешив от такой просьбы.

          — Пожалуйста, я раньше ничего у тебя не просила…

          Амарок задохнулся от гнева. Он прошел через столько опасностей, чтобы спасти сестру, и не заслужил даже простой благодарности. Неужели она продалась чавчу? Стала одной из них? Его врагом?

          Молодой вождь неуверенно рассмеялся. С небольшим опозданием его примеру последовали и другие мужчины.

          — Слышите, говорит, никогда ничего не просила? Конечно, потому что жила моей милостью и щедростью, — он шумно высморкался. — Сколько лет я тебя и Ахну кормил? Сколько лет ты проспала в моем иглу?

          Инира задохнулась от возмущения. Она хотела встать и уйти, но Амарок поймал ее за руку и силой усадил.

          — Хватит глупостей, — повторил вождь, — теперь все будет по-другому.

          — Не будет, — прошипела девушка.

          Амарок хотел ударить ее, но его остановили.

          — Посмотри! — крикнул Оки. — Кто-то сюда идет!

          Инира сразу увидела приближающегося со стороны моря человека. Когда он подошел ближе, она тотчас узнала его. Это был Элгар.

***

          Элгар умер. Его сердце больше не билось, теплая кровь не струилась по венам. Ворон вылетел из разорванной груди и взмыл ввысь над окружившей мертвое тело тьмой, над заметенными нартами и выше…

          С высоты полета он увидел линию побережья, о которую разбивались высокие волны, свою землянку, яранги оленоводов, острова, берег инук и их селения — и землю, и море, и небо — далеко во все стороны света. Места, где странствовал Умка и далекие края, куда никогда не ступала нога настоящего человека.

          Ворон закружил спиралью, взмывая все выше и выше — прочь от надоевшей земли. Его настигал невероятный грохот: шум голосов, мыслей и чувств множества людей. Элгар никогда не мог помыслить, что их настолько много. Людей на земле было больше, чем гальки на склоне, больше, чем снежинок в метели. От создаваемого ими грохота нужно было сбежать, скрыться за завесой серых облаков и рассеяться в ярком солнечном свете.

          Он уже почти добрался до небес, когда сквозь лавину звуков пробился протяжный, отчаянный крик. Он узнал этот крик — и заметался на границе между небом и землей.

          Кричала Инира.

          Ворон замер, широко расправив крылья, а внизу, на далекой земле, вздрогнуло заключенное во тьму тело. Ворон почувствовал и осознал свою разорванную грудь, скованные холодом руки и ноги, глаза, пронзенные тысячей игл…

          Сложив крылья, он камнем ринулся к земле. Черной стрелой он обрушился с неба, прервав шумное пиршество. Кэле взвыли и отпрянули. Бурый великан скрылся во мраке. Остальные духи склонились в глубоких поклонах, и ворон узнал их.

          То были кэле огня, воды, ветра и земли.

          Элгар узнал их, потому что они приняли облик молодого вождя по имени Амарок, его сестры Иниры, великана Умки и его брата — коротышки Омрына. Элгар заметался, вновь осознавая свое тело. Он хотел задать им столько вопросов о том, что видел и что чувствовал, но вместо этого смог выдавить из себя лишь два слова:

          — Кто я?

          — Ты не найдешь ответа, если будешь один, — сказал Омрын, кэля земли.

          — Люди, это гладь воды, скованная льдом река, — продолжила Инира. — Каждый твой поступок — волны на воде, трещины на льду.

          — Без людей любое действие — доброе или злое — бессмысленно, —         Умка усмехнулся своей невеселой улыбкой. — Потому что только люди решают…

          — Чудовище ты, — резко бросил Амарок.

          — Или герой, — добавила Инира.

          — Без людей все просто, все бессмысленно, все идеально, — подвел итог Омрын. — Добро и зло существуют только для людей.

          Вновь заговорил устами девушки кэля воды:

          — Их много, бесчисленно много. В озерах их голодных глаз живут тысячи образов разного тебя. Остается только выбрать.

          — Значит, без людей я не существую? — спросил Элгар.

          — Нет, — улыбнулась Инира. — Это значит, что без тебя не существует людей.

          Кэле низко поклонились ему, признавая своего нового хозяина. Падшие звезды будут следовать за новым шаманом до самой его смерти, и дальше, чтобы проводить его душу в вечный свет верхнего мира. Старый Иный, иссушенный желаниями, до последнего цепляющийся за жизнь, был недостоин их милости. Кэле сожгли его изнутри, сточили его тело и подорвали дух. Заставили древнего старика молить о смерти. Элгар был другим. Не человеком, но и не кэля. Он прочно стоял на незримой границе между мирами и был настоящим шаманом, способным обходиться без бубна, дурманных грибов или дурной воды.

          …Элгар открыл глаза. Его тело ныло, придавленное грузом холодной, непроницаемой тьмы. Он попытался стряхнуть эту тяжесть, но не смог. Юноша заставил себя успокоиться. Окружившая его тьма была рыхлой и холодной, и легко крошилась под пальцами. Не земля. Мягче…

          Снег!

          Со снегом он мог совладать, потому что понимал, что такое снег. Юноша начал извиваться, часто задышал, вгрызаясь руками и зубами в холодную белую массу. Он мог двигаться, несмотря на то, что дышать становилось тяжелее, а кровь туго застучала в висках.

          Казалось, прошла вечность, прежде чем сквозь толщу снега показался свет. Рука Элгара пробила примерзшую корку, как скорлупу яйца. Юноша сделал последний рывок, вырываясь на волю, глотая свежий, вкусный морской воздух. Он высвободил сначала грудь, а после ноги из холодных оков и растянулся на потревоженном снегу, стараясь унять боль, разрывающую грудь.

          Над ним было небо — черное, и полное звезд.

***

          Элгар вернулся домой ранним утром. Уже светало, хотя отдельные яркие звезды не спешили угасать, и по-прежнему мерцали на посиневшем небосводе. Первое, что Элгар увидел, приблизившись к землянке, была разоренная кладовая. Внутренности животных вперемешку с испорченным мясом валялись повсюду. Дикие звери еще не успели растащить их. Ближе к валкарану лежали сломанные нарты, другая утварь, выброшенная из нутра жилища и покрытая слоем инея и белой наледи. Собак слышно не было. На снегу Элгар нашел следы двух саней, одни из них — судя по глубине следа, тяжелые, доверху груженные добычей — были санями Умки.

          «На жилище напали, пока старик охотился? — предположил Элгар. — Он вернулся и стал преследовать налетчиков? Тогда почему не отцепил добычу? Почему нарты груженые?»

          Недавнее предчувствие Элгара сбывалось. Он старался не думать об Инире. Ее наверняка не убили. Красивых девушек захватывали для выкупа или чтобы сделать женой, без причин уничтожать красоту считалось на севере расточительством. Элгар обошел землянку и с противоположной ее стороны, на склоне холма нашел вытоптанную площадку, а на ней лежало что-то большое, припорошенное снегом.

          «Туша животного?» — подумал юноша.

          Он рукой смахнул снег. Сначала Элгар решил, что это туша белого медведя. Потом понял свою ошибку. Слипшийся в замерзшей крови белый мех скрывал под собой не животное, это было тело настоящего человека.

          «Кровь на белом снегу, — Элгар вспомнил слова шамана. — Кровь на белом меху».

          Умка был мертв уже несколько дней. Грубое лицо распрямилось, морщины разгладились, а ресницы на закрытых глазах были белыми ледышками. Рука юноши нежно погладила изуродованную шрамом холодную щеку. Враги убили старика, но никто из них не решился надругаться над его телом. Даже после смерти Умка вселял в людей ужас.

          Юноша очистил тело от наметенного снега и перевернул его. В животе Умки торчал обломок копья с железным наконечником. Одной рукой старик вцепился в древко мертвой хваткой, другая была сжата в кулак. Труп закоченел, и Элгару потребовалось немало труда, чтобы извлечь копье. Он постарался распрямить окоченевшие руки, но ничего не получилось. Юноша сел отдышаться и почувствовал на щеках горячие слезы.

          Смерть для северян была обычным явлением и постоянной спутницей, но мысль о том, что он навсегда потерял старика, больно ранила Элгара. Теперь он хорошо понимал, что великан не просто спас его от верной смерти, когда рискнул и подобрал во время бури ребенка, который мог оказаться кэле. Старик, даже зная о странных способностях приемного сына, не испугался и сделал из него человека. Общение с Умкой, его уроки и рассказы, совместные странствования и вечера у очага — все это продолжало жить внутри Элгара.

          — Я только брал у тебя, — тихо сказал юноша, обращаясь к трупу. — Я ничего не могу дать тебе взамен.

          Старик не ответил. Элгар прислушивался к себе, пытался нащупать связь с миром духов и отыскать там ворона, вылетевшего из пробитого живота Умки. Чтобы попросить у него прощения и спросить совета. Но старик молчал, и самым обидным было то, что они поссорились как раз перед расставанием. Но останься Умка в живых, смог бы он принять решение Элгара быть вместе с Инирой?..

          «Инира, — вспомнил он. — По крайней мере, я могу спасти ее».

          «Спасти? — рассмеялся внутри него чужой голос. — Разве нужно ее спасать? Вождь инук вернулся, чтобы отомстить за сожженные дома и убитых родичей. Он отомстил, убил своего врага и освободил сестру. От кого ты хочешь спасать ее? От родного брата?»

          — Замолчи, — приказал Элгар.

          Кэля послушно умолк.

          — Нужно похоронить старика, — решил юноша.

          Элгар еще раз обследовал валкаран. Пришельцы смогли отыскать кладовую, скорее всего, отпустили собак и те привели их по запаху к сырому мясу, однако найти тайник с ружьями им не удалось. Юноша решил взять с собой одно из ружей. Преследовать ушедших на нартах врагов пешком было невозможно, Элгар решил проверить лодки. Рыбацкий каяк валялся на берегу весь изрубленный, но к счастью незваные гости не заметили двухместную байдару, прикрытую шкурами.

          На этом судне он и Умка не раз выходили в море. На нем они два месяца назад отправились на встречу с инук на остров Имегелин… Теперь настал черед для последнего их совместного плавания. Элгар погрузил в байдару связку вяленой рыбы и пару ломтей оленины, несколько бурдюков с водой и сосуды, уцелевшие после грабежа землянки. Он не знал, сколько времени придется провести вдали от берега. Из оружия кроме ружья он взял только свой лук и короткий широкий нож.

          Последним на дне лодки занял место самый дорогой и скорбный груз. Тело Умки было тяжелым и закоченевшим, но Элгар сумел завернуть его в оленьи шкуры и затащить на байдару. Он не хотел терять время, копая могилу или собирая хворост для большого костра, но бросать старика на поживу падальщикам тоже не мог.

          Оттолкнув байдару от берега, Элгар устроился рядом с завернутым телом. Когда берег был уже далеко, юноша столкнул тело через борт в ледяную воду. Освободившаяся от лишнего веса байдара сильно закачалась на волнах. Бездонная темная вода поглотила старика. Пролетающая птица издала жалобный, протяжный крик. Элгар окинул прощальным взглядом знакомый берег. Одинокий черный валкаран медленно удалялся, пока не исчез в утреннем тумане.

***

          Выследить убийц для Элгара не составило никакого труда. На родном берегу для него не было секретов. Море рассказало, что ни один каяк не пересек его с весны. Птицы рассказали про то, как пришельцы прибыли с юга и ушли на юг. Моржи спели песню о поединке Умки и молодого вождя. Элгар поплыл вдоль побережья, подгоняемый попутным ветром. Он знал, что инук не смогут уйти далеко в тундру — там по-прежнему хозяйничали оленеводы. Скорее всего они возвращаются к месту высадки возле Улык… В своем сне во время бури, юноша видел, как Улык горел. Чужеземцы сожгли это древнее селение и предали смерти всех его жителей. Но Улык не был мертв, только разорен. Вернутся люди, которые в день нападения охотились или посещали соседей. Они отстроят дома, приведут в них новых жен, и скоро детский смех снова будет разноситься над знаменитым мысом. Улык еще оживет и будет стоять много столетий. Его судьба более не волновала Элгара.

          Инук двигались очень быстро, но груз добычи задерживал их. Элгар нагнал их три дня спустя. Он знал, что враги разбили лагерь неподалеку от побережья. Юноша вытащил байдару на берег и приготовился к бою. Он надел на спину щит в виде крыльев, который для него сделал Умка, и небольшой легкий панцирь из костяных пластинок. Элгар долго раздумывал, что ему взять — лук или ружье. Из лука он стрелял точнее и быстрее, но выстрел из ружья мог напугать инук… Поэтому он остановил свой выбор на огнестрельном оружии таньгу. Элгар зарядил ружье, как учил его Умка, и двинулся к лагерю инук.

          Как он и ожидал, враги путешествовали небольшим отрядом. Их было всего четверо, не считая Иниры, которая сидела рядом с мужчинами у костра. Инук громко что-то обсуждали, смеялись и пировали. Как Элгар и надеялся, они уже успели распробовать дурную воду. Справиться с ними теперь не составляло особо труда. Он успел подойти очень близко, прежде чем его заметили. Враги вскочили, схватились за оружие, только девушка осталась неподвижной. Она сидела и смотрела на него большими испуганными глазами.

          «Сможет ли она простить меня, если я убью ее соплеменников?» — подумал Элгар.

          Первый инуит пошатываясь, двинулся в его сторону, размахивая топором. Элгар выстрелил. Ружье дернулось, выдохнуло облачко черного дыма. Оружие таньгу было для них неведомым колдовством. Оглашая тундру громкими криками, инук бросились бежать.

          — Стойте! — приказал Амарок. — Трусы, остановитесь!

          Его одного не напугало диковинное оружие. Инира упала на землю и свернулась в клубок у ног брата. Молодой вождь с ненавистью посмотрел на пришельца.

          — Пришел? — процедил он.

          — Пришел, — кивнул Элгар и бросил бесполезное ружье.

          Инуит потянулся за ножом.

          — Не хочу при ней драться, — Элгар указал на Иниру. — Поедем в тундру. Саней у вас двое.

          Амарок задумался. Хитроумный чавчу мог заманивать его в ловушку, с другой стороны отказаться от условий поединка было бы трусостью.

          — Согласен, — сказал вождь.

          Они тут же прошли к саням. Привычные к гонкам собаки сорвались с места, едва услышав звон остолов, и две упряжки устремились в тундру. Услышав собачий лай, Инира вскочила и побежала следом за санями. Ее ноги глубоко увязали в свежем снегу, она спотыкалась, но продолжала бежать. Девушка почти догнала Элгара, но тут силы оставили ее, и она с криком повалилась на снег, продолжая рукой тянуться за уходящими санями. Крик перешел в рыдания. Элгар не хотел знать, по ком она плачет.

          Нарты плавно шли по снегу, как байдара — по спокойному морю в безветрие. Они отъехали далеко от моря, на заснеженную равнину, где слышался далекий вой голодных волков. Никто, кроме парящих в небе воронов, не мог проследить за ходом поединка, никто не мог сказать, честным ли будет бой.

          Элгар знал, что его противник непрост, но и сам он не раз побеждал хитростью. Умка был силен и вынослив, но грубая сила и доспех не спасли его. В этом бою следует полагаться только на быстроту и хитрость. Элгар развязал застежки панциря. Тяжелая чешуя из костяных пластин упала на землю, следом полетела теплая кухлянка. Амарок тотчас последовал его примеру и сбросил верхнюю одежду. Амарок усмехнулся, рассматривая худощавого юношу. Тело вождя было предметом его гордости: сильное, мускулистое и здоровое. Элгар был худым и жилистым, к тому же его грудь была изуродована шрамом.

          Они медленно сошлись посреди ровной площадки. Оба юноши были вооружены только короткими ножами. Молодой вождь атаковал без предупреждения. Острие его ножа взвыло, рассекая холодный воздух. Элгар уклонился и попытался свободной рукой схватить инуита. Амарок был проворнее. Он двумя резкими прыжками отскочил назад и отдышался. Они снова закружили по истоптанному снегу.

          Сначала Амарок был уверен, что легко расправится с этим соперником. Но молодой лучник оказался хладнокровным и спокойным. Его старый отец был медведем, а этот юнец — лисицей. Откуда он взялся? Как нашел в тундре их стоянку? В тот самый момент, когда судьба наконец-то улыбнулась Амароку, явился этот странный чавчу, чтобы снова разрушить все, чего он добился такими жертвами. Молодой вождь задрожал от ненависти.

          — Я убил твоего отца, — напомнил инуит. — Вогнал копье ему в брюхо и оставил на поживу волкам.

          Элгар не ответил. Он был спокоен и сосредоточен, глаза ничем не выдавали злобы или страха. Амарок закричал и бросился на своего врага с невероятной скоростью, но каким-то образом юный чавчу оказался у него за спиной. Он схватил инуита за плечо, силой повернул его и ударил по лицу. Нос молодого вождя хрустнул, брызнула кровь. Амарок сумел вывернуться и освободиться, он сплюнул и перекинул нож из одной руки в другую. Элгар стоял прямо перед ним, выпрямившись и опустив руки. Инуит прыгнул… споткнулся и покатился по земле. Неведомым образом его противник снова исчез, уклонился от молниеносного удара.

          Кто-то тихо засмеялся. Амарок вскинул голову и задрожал. Он снова оказался в белой яранге старого шамана из Улык. Снова перед ним стояли черные тени, подернутые рябью. Кэле обступили упавшего воина, склонились над ним. Молодой вождь вскочил, заорал и попытался отогнать их взмахами ножа. Но сталь не могла причинить вреда бестелесным духам. Единственное, что отпугивало их, была бегущая по лицу Амарока кровь. Внезапно тени расступились, Элгар шагнул между ними и нанес инуиту сильный удар в грудь. Непобедимый боец упал, как подкошенный, все силы разом покинули его. Он почувствовал приставленный к горлу холодный клинок.

          — Преследуй нас, если хочешь, — шепотом сказал Элгар. — Кровной вражды между нашими семьями не будет.

***

          Когда Элгар вернулся к стоянке, бежавшие в тундру инук опомнились, совладали со своим страхом и вернулись. Нарты остановились рядом с костром, Элгар спрыгнул на землю. Инира не могла пошевелиться от ужаса. Юноша ничего не сказал, он взял ее за руку и повел за собой. Другие инук не встали у него на пути. Они не могли поверить в поражение своего предводителя. Элгар шагал быстро, он знал, что Амарок в любой момент может вернуться и поднять своих людей в погоню. Новый шаман знал, что вождь инук не из тех людей, которые могут добровольно признать поражение.

          Элгар в одиночку столкнул байдару на воду. Инира, после того, как он выпустил ее руку, осталась стоять на берегу. Элгар мог легко затащить девушку следом, он даже был уверен в том, что Инира не стала бы сопротивляться. Но юноша хотел быть уверен в том, что ее выбор уйти с ним будет сознательным.

          — Решай, — тихо сказал Элгар.

          — Я не могу! — крикнула девушка, в отчаянии сжимая кулаки. — Не могу уйти с тобой. Ты убил моего брата!

          — Он жив, — Элгар резко мотнул головой, — я пощадил его.

          Инира поверила ему, но по-прежнему колебалась.

          — Нет… — наконец твердо сказала инуитка. — Я должна остаться со своим народом. Ты наш враг.

          Элгар не ответил. Он мог напомнить, что Умка не был его настоящим отцом, что это инук первыми начали новую вражду. Но он предпочел промолчать. Инира и сама знала все это.

          Байдару относило все дальше от берега. Кожаное дно лодки скребло на мелководье, волны раскачивали ее, но Элгар легко сохранял равновесие и стоял в полный рост.

          — Инира! — послышался громкий крик.

          Амарок вернулся. Он выбежал на гребень холма и увидел стоящую на берегу сестру и каяк с ненавистным чавчу.

          «Он просто не может быть человеком. Ни одному мужчине я бы не проиграл, но этот соперник не из мира людей, а значит, поражение можно перенести, — лихорадочно думал Амарок, натягивая тетиву. — Он тунерак, порождение нижнего мира, принявшее плоть, чтобы наказать меня за гордыню и пренебрежение к советам старших. Еще не все потеряно, мои стрелы отравлены соком коры лютика. Такой яд должен поразить тунерак не хуже огня…»

          Первые стрелы упали в воду рядом с каяком. Элгар даже не вздрогнул.

          — Уходи! — закричала Инира. — Ты его победил, ты отомстил за Умку!

          — Я пришел не ради мести, — крикнул в ответ юноша. — Я пришел за тобой.

          — Уходи!

          Инира развернулась навстречу Амароку. Он быстро бежал, останавливаясь только для выстрелов. Еще минута и юноша добежит до берега, оттуда он уже не промахнется…

          — Амарок! — обратилась она к брату. — Отпусти его!

          «Он победил тебя, но не стал убивать. Не убивай и ты его. Пусть уходит. Он не вернется к своим…»

          Амарок не слышал, он одну за другой прикладывал стрелы к тетиве и спускал их, почти не глядя. Страх вытеснил собственные чувства девушки и оставил только эхо раскаленной ненависти, которую испытывал ее брат близнец. Этот огонь перекинулся на нее и разорвал невидимые нити, связывающую Иниру с ее прошлым, ее народом, ее семьей. Чужая ненависть освободила девушку.

          На одеревеневших ногах Инира развернулся спиной к брату, и вошла в воду. Летние сапоги тотчас промокли. Схватившись за весла, Элгар направил байдару назад к берегу. Амарок остановился у воды, он понял, что успеет прицелиться и попадет, если подпустит врага на нужное расстояние.

          Элгар помог промокшей девушке забраться в лодку. Она дрожала, губы посинели от холода. Юноша схватился за весло, но было слишком поздно. Амарок поднял лук и выстрелил. Элгар схватил Иниру и заслонил собой. В груди горел огонь. Весна пришла, она растопила лед. Сколько любви может поместиться в одном человеке?..

          Отравленная стрела ужалила Элгара в спину — и отскочила от деревянных крыльев Умки.

          Амарок в ярости отбросил лук, выхватил из-за пояса нож и бросился в воду. Ядовитые стрелы закончились, а обычные не причинят тунерак никакого вреда. Амарок хорошо плавал, но догнать удаляющуюся лодку не мог. Наконец, он понял, что не сможет настичь беглецов. Бестолково барахтаясь, молодой вождь закашлялся, выплюнул попавшую в рот соленую воду и пронзительно, отчаянно закричал. Впервые в жизни он потерпел поражение и не смог отомстить. Медленно, стараясь беречь силы, он поплыл назад к берегу.

          Инира видела, как Амарок выбрался из воды. Инира задумалась над тем, как изменились ее чувства к брату. Она и раньше знала о том, что он убивает своих врагов, но думала, что все его силы направлены на защиту народа инуита. Сейчас же он убивал потому, что просто боялся потерять власть и влияние в племени. Амарок не остановится, он будет пытаться отыграться за поражение…

          — Что же мы наделали!

          — Что случилось, почему ты кричишь? — спросил Элгар.

          — Мой брат соберет войско и на своих каяках они придут к твоему народу, чтобы кровью смыть оскорбление! Все погибнут из-за нас!

          Элгар рассмеялся, взъерошив спутанные волосы девушки.

          — Он никогда добровольно не признает поражения, да и никто не пойдет воевать за опозоренного вождя. Скорее всего, он скажет, что мы утонули. С моей смертью и… смертью Умки у инук нет больше причин мстить нам. Кровная месть закончилась, война закончилась.

          — Куда же мы теперь? — спросила Инира.

          — На север. Потом на восток. Умка говорил, что далеко на востоке, за ледяными морями и мертвыми землями есть остров, вечно покрытый зеленой травой.

          — Зеленый остров? Как в сказке про Седну? — переспросила Инира. — Ты можешь и туда добраться?

          Элгар знал, что путешествие будет долгим. Двоим людям почти без оружия, без снастей будет сложно даже прокормить себя, не говоря уже о долгом странствии. Сколько опасностей и испытаний их ждет на пути к призрачной цели? Он не мог ответить на эти вопросы, но знал, что для них не было места в мире, где каждый народ называет только себя настоящими людьми.

          — Сможем, — твердо сказал Элгар.

          Он обнял Иниру и зарылся лицом в ее волосы. Уже очень далеко от них, на берегу Амарок взмахнул рукой, прощаясь с ушедшим врагом и сестрой. Связывающая близнецов невидимая нить оборвалась. Одновременно с тем, как инуит опустил руку, небо загорелось зеленым огнем.

          — Смотри, смотри! — воскликнула Инира, указывая на сияние.

          Небесный червь выполз из своего убежища, развернулся во все небо и остановился, мерцая, как вода в полнолунье. Элгар резко отвернулся, но заметил, что девушка продолжает с восторгом наблюдать за зеленым огнем.

          — Ты смотришь на небо? — удивился он.

          — Конечно, — лицо и волосы Иниры окрасились яркими цветами. — Мертвые уходят на небо и танцуют в его прекрасном огне.

          Элгар кивнул, но не поднял голову.

          — Кого ты видишь? — спросил Элгар.

          Девушка пригляделась. Анурят и Нагуя танцевали среди звезд, как раньше любили плясать вокруг костров, когда в Катаюк праздновали конец зимы. Чуть поодаль стояла помолодевшая Ахна. Она держалась за руку статного серьезного мужчины, который мог быть только ее покойным мужем. Рядом с ними из сполохов зеленого огня появилась девушка, маленькая и до того худая, что Инира прониклась к ней сильной жалостью. За ней следовал огромный волк с белоснежной лоснящейся шерстью и удивительными, сверкающими голубыми глазами. Когда худая девушка посмотрела на Иниру, та поняла, что впервые в жизни увидела свою настоящую мать.

          — Всех, — девушка с трудом сдерживала слезы, — я вижу всех.

          Элгар так и не взглянул на небо, вместо этого он смотрел на пляшущее на волнах отражение небесного сияния, пытаясь разглядеть в нем вставшего на задние лапы белого медведя.

 

Примечания:

Валкаран — полуземлянка с остовом из крупных китовых костей.

Дымлина — продымленная кожа, из которой делают летнюю обувь.

Иглу — куполообразное эскимосское жилище, построенное из снежных блоков.

Кавралин — «вечно скитающийся», странствующий торговец.

Камус, камусовые — жестковолосная часть шкуры оленя. Материал для одежды.

Камлея, камлейка — промысловая одежда из кишок морских животных.

Каюр — погонщик оленей или собак, запряженных в сани.

Каяк — одноместная байдарка из шкур, натянутых на каркас из дерева или кости.

Кэля, множ.: кэле — злые духи, жители подземного мира. Кэле считают источником болезней. 

Кухлянка — теплая мужская и женская одежда.

Остол — палка для управления собачьей упряжкой. На ней прикреплены кольца, на звон которых реагируют животные.

Полог — жилое помещение из шкур, устроенное внутри яранги. Отапливается и освещается жировой лампой

Ропаки — отдельно торчащие ребром льдины на относительно ровной поверхности льда. Образуются от напора льда под действием ветра или течений.

Тунерак — злой дух, аналог кэля у эскимосов.

Яранга — переносное жилище у народов северо-востока Сибири с конической кровлей из шестов, покрытых оленьими шкурами.

 

Имена и географические названия:

Инетлин, Имегелин — современное название: острова Гвоздева-Диомида. Оба острова расположены посредине Берингова пролива. На них пролегает граница между Российской Федерацией и США.

Инуит, множ.: инук — самоназвание эскимосов.

Коряки — племя оленеводов, коренное население северной Камчатки.

Луораветлан — «настоящие люди», самоназвание чукчей. Делятся на оленеводов и морян.

Мыс Пок’ыткын — «край света», «место, затопляемое водой», русское название: мыс Дежнева.

Река Экулумен — русское называние: река Колыма.

Сисман — «продавец иголок», одно из названий японцев в чукотском языке.

Таньгу — «поражающие огнем», одно из названий русских в чукотском языке.

Чавчу — «богатый оленями», название чукчей-оленеводов.

Улык — современное село Уэлен на мысе Дежнева, известный населенный пункт, существующий уже не одну сотню лет.

Якунин — «худо убивающий», прозвище, которое чукчи дали Дмитрию Ивановичу Павлуцкому, руководителю военной экспедиции на Чукотку в 1747 году. Попытки Павлуцкого усмирить воинственный народ произвели на чукчей большое впечатление. Якунин стал персонажем чукотского фольклора.

Иллюстрации: Настасья Балабанова